Записи за месяц: Апрель
14:29 

День, когда стало жарко

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне кажется, это один из ключевых эпизодов их творчества вообще. Кандид просыпается в лесу и смотрит на бредущих по потолку муравьев. Он помнит, что они уже шли таким образом, только в обратную сторону. И он знает, что все это с ним, во-первых, уже было, а во-вторых, еще будет. И тем не менее, он встает и идет к Колченогу.
Кстати, Колченог. В одном из переводов "Илиады" хромой кузнец Гефест, сброшенный Зевсом с Олимпа, называется именно "колченогим", потому что он повредил себе обе ноги, и теперь хромает. Интересно, что Гефест ассоциируется с горшками, ибо кузнец, а Колченог в лесу постоянно твердит что-то о горшках.
Такая запись, навеянная исчезновением муравьев с нашей кухни, слишком сильно напоминает мне Франца Фюмана, который тоже вел дневник и тоже частенько ссылался на Античность, а уж принимая во внимание то, что через десять дней меня ждет самолет в Будапешт, - сходство с Фюманом начинает казаться уже не случайным, а весьма искусственным.
Сегодня на улице очень жарко. Мимо проходила группа пожилых туристов - итальянцев? За все прошлое лето в Петербурге было от силы 2-3 дня с такой жарой, как сегодня здесь.
Все заканчивается. Осталось чуть больше недели. Что я чувствую по этому поводу? Что пришло время двигаться дальше - это точно. Но как жить без Блюфина, без скрипа яхточек, без моря в окне каждое утро? Как вообще возвращаться отсюда в город, и стоит ли? То есть вопрос, конечно, поставлен неверно. Стоит, безусловно. Но как жить, и не возвращаться сюда? А если все-таки возвращаться, то как же все остальное?
Слушай, я устал. Нет, ты говоришь неправду, ты не устал, просто устали твои руки.
"Идиоты" фон Триера - кажется, они Йеппе действительно любит Жозефину, но когда ее увозит отец нужно перестать быть идиотом. А он - может? Или действительно не может? Или эта "игра" становится для него жизнью? Вряд ли, скорее способом закрыться от жизни. В интервью мы видим всех, кроме Карен и Стоффера. Что это значит? Они не захотели разговаривать? Но как могут они отказаться говорить с режиссером? Значит, их просто не существует. То есть их уже нет к моменту этого разговора. Конечно, ни для Карен, ни для Стоффера это никогда не было игрой.
А еще иногда мне кажется, что я буду, как тот атеист в анекдоте Ивана Карамазова: через несколько секунд после того, как в следующий раз окажусь в Петербурге, прокричу, что за это я готов пройти еще квадрилион километров. Вечность она ведь для того и существует, чтобы через нее идти.
Но когда это только будет? Уезжая из Мадрида в 2013-м я никогда бы не подумал, что я не вернусь туда - сколько уже лет? Почти три с половиной. Неужели с Херцег-Нови или Петербургом случится что-то похожее? Кажется, что Петербургу это не грозит, а вот за Херцег мне тревожно. Камень останется здесь, у моря, но сколько он будет ждать? Очень не хочется думать, что это конец, но с другой стороны, если все будет хорошо, то мы, возможно, никогда больше не вернемся сюда жить. Никогда больше.
Сегодня очень жарко. За окном проехал мопед.

14:59 

День, когда ветер поднимается в полдень

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
И вот твоя спина снова прижата. Только на этот раз не к бетонной крошке, но к спинке кровати. Запираешься в комнате, шкаф приоткрыт - вдруг оттуда выглянет Грегор Замза - косишь глазом. Почему-то тебе кажется, что видеть - это безопасно. Закрывая глаза в душе, чтобы не попало мыло, протираешь их скорее мокрой рукой, - все теперь не страшно. Почему-то всегда кажется, что если открыть глаза, то склизко-чешуйчатый волосатый монстр, сидящий в изголовье твоей кровати (также сидит и гаргулья на готическом фасаде панельной пятиэтажки в доме напротив, где ты мальчиком высматривал из окна свою учительницу и ее дочерей, которые мыли посуду летом почему-то даже без лифчика не зашторивши окна), словом, тот монстр, когда ты откроешь глаза - исчезнет. Это легко объяснить с поведенческой точки зрения: тысячу раз подряд ты испытывал этот липкий страх, открывал глаза - и монстра уже не было рядом. Именно поэтому поведение открывать глаза закрепилось. Ты никогда по-настоящему не задумывался о том, что видеть, в сущности, должно быть, гораздо страшнее, чем не. Никогда не задумывался и о том, что если монстра, когда ты открываешь глаза, нет рядом, это не значит, что он не вернется, когда ты закроешь их снова.
Я хотел поговорить с тобой о свободе. Да, с тобой. Ветер сегодня поднялся в полдень. Ты опять лежал на бетонной крошке, когда в отдалении на городской башке заколотили часы. Или это забили в церкви колокола? Господи, ты живешь здесь дольше, чем ахейцы осаждали Трою, как ты можешь не отличать колоколов от часовой стрелки? Нет, просто пойми: это не колокола, это не бой часов, не белая башня красного кирпича с аркой внизу, под которой прислонился к стене человек. Это просто полдень. Полдень наступает - и ты слышишь это. Ты слышишь, как наступает полдень. То есть слышишь что-то, что есть звук полудня. И ты точно знаешь, что это именно он. Но какая тебе, в сущности, разница, как именно он выглядит? Тем более, что он не выглядит никак, у звука нет формы. Врешь. У звука появляется форма, стоит только закрыть глаза. Звук становится шершавым или выпуклым, черным или ветреным, мягким или красного кирпича. Сегодняшний звук был ветреным. Часы пробили двенадцать, и поднялся ветер. На остановке за окном перекрикиваются дети. Когда ветер поднимается в полдень, ставь точку.

14:40 

День после снегопада

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Лежишь на спине, а она плотно прижимается к бетону. То есть это только кажется, что между спиной и бетоном - коврик. Бе тоном. Ко врик. На самом деле ничего этого нет. Есть только спина и небо. И тогда появляются облака. Между створками этих балок, непонятных и не функциональных деревянных конструкций плывут облака. Они плывут то брассом, то кролем, то марипосой, то лептиром, что в сущности одно и то же, как говорит Андрия. Но только ты всегда плывешь кролем. А между этих древесных конструкций с послевкусием сухой листвы и выпавшего ночью в горах снега, ты следишь за их маршрутом. Они ныряют под балки, выныривают из-под них, касаются противоположной стенки бассейна - и поворачивают обратно. Этот миг недолог, сверху уже звучат голоса, волшебство сейчас закончится, или еще хуже - клочок облака снимет юбку с солнца, и все зальет слепящий теплый свет, и тогда даже не узнаешь, кто победил? Но для чего все-таки нужны были эти балки? Кто возвел их здесь, кто оставил? - Андрия, слышишь, что за Вудхэдж? - Па шта ja знам, ебем ти маjку! Кажется, это был Эксперимент. Эксперимент над павианами. Балки были огорожены, павианы прохаживались между ними, вертя красными задницами, цеплялись за них, висели, что-то жрали и, наверное, были нужны. Балки. И павианы. А теперь кроме тебя у них никого не осталось. Даже павианий запах выветрился, несмотря на то, что асфальту не осилить запах павиана. Но то асфальт, а это бетон, и бетон с мраморной крошкой, временем и морской водой.
Пальцы ног замерзли. Сегодня ночью в горах выпал снег.

14:48 

Таймер прозвенел

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Приятная усталость в руках. Мои руки загорели. Вот так: живешь-живешь на море, и в апреле у тебя загорелые руки.
Вторую неделю я выбрасываю себя на набережную, расстилаю коврик, подпираю его камнем с одной стороны, бутылкой - с другой. Интервалы - повторы - интервалы - повторы. Теперь руки болят и загорели.
Я лежал сегодня после тренировки на этом коврике и смотрел на камень. Я ношу с собой этот камень пять месяцев. Два-три месяца он просто пролежал в подъезде (натюрморт в своем роде), пока не приехали соседи, и соседский ребенок не скинул его из окна вниз. Но я его нашел.
И вот я взглянул сегодня на него, и как-то очень остро почувствовал, что Город заканчивается. Завтра ровно полгода, как мы переехали сюда. И меньше, чем через три недели мы уедем отсюда. Это ладно, с этим еще можно как-то жить. А вы мне лучше скажите: что мне с камнем-то делать? Мне тащить его с собой? В Будапешт, Москву, Петербург, Калугу, Казань, Ереван, Тбилиси, Минск, Любляну? Мне возить с собой этот камень, или мне его отпустить? Ведь это просто был способ чем-то прижать коврик к бетонному настилу площадки на набережной. Ведь я подобрал его просто так. А теперь мы что - друзья? И он ведь даже есть на наших фотографиях - когда у Л. болел сустав, и она прижимала камень к челюсти, сидя зимой за компьютером в шарфе и шапке. Господи, как давно это было, и неужели с нами? И неужели камень - это единственный друг, которым мы за эти полгода обзавелись? Неужели он - то единственное, что я хочу забрать с собой, не оставлять у моря? И как было бы поступить честнее - оставить его здесь, или увозить с собой?
Руки приятно болят. "Неуместней, чем ящер в филармонии вид нас с тобой в настоящем". Что делать этому камню в Москве? Что ему делать в Тбилиси? А в Калуге? Собирать пыль? А здесь он хотя бы вернется туда, откуда он вышел - вернется в море.

Я лежал вчера на коврике у моря и отжимался узким хватом. Слышал разговор за спиной. Закончил упражнение, обернулся. Сзади, на возвышении над моей площадкой стояли две девушки. Одну я, к сожалению, не запомнил совсем. Вторая была очень красивая длинноволосая сербка (?), брюнетка в черных очках, рубашке и черном костюме в полоску (и это несмотря на жару). Она смотрела на меня, без стеснения, откровенно, и она мне улыбалась. И это было приятно. Потом они стали мне аплодировать и показывать большие пальцы, я улыбнулся и помахал им в ответ и приступил к следующему упражнению. Это было, в сущности, лучшее, что случилось со мной вчера.

А сейчас я подпираю спиной стену, в окно падает тусклый свет из-под облачного неба 15 апреля 2017 года.
И скоро это закончится.

11:00 

Воронин

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Да, и еще. У Воронина всего две ипостаси, в которых он - это он. Первая - советник. Вторая - поиск этой самой ипостаси. В принципе, Воронин очень органично вписался в эту жизнь в Городе, он стал тем, кем он мог бы и остаться - коллекционером оружия, трусиков и ковров. Но он ушел. И то, и то - Воронин. Разница лишь в том, что вся эта книга написана только благодаря пятой и шестой частям. Если Воронин советник, то книги бы никогда не было.

13:26 

Град Обреченный

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Передо мной стена с фиолетовыми цветами, слева из окна падает тусклый свет. Справа валяется одежда, открыт шкаф. В этой комнате плохо ловит интернет, зато хорошо слышны птицы, слышно, когда автобус подъезжает к остановке.
Я специально хочу сделать эту запись сейчас, не перечитывая, что я писал о "Граде Обреченном" десять лет назад и после. Страшная вещь время, ведь вот не думал даже, что десять лет прошло, а так, оказывается, и есть.
Да, я прочитал "Град" впервые ровно 10 лет назад, весной 2007-го года. В голове смутные обрывки тех образов: красные шторы у нас дома, мама сидящая на кухне, и я, лежащий на диване. Должно быть, это был апрель или май, потому что солнце уже грело. И вот спустя 10 лет я перечитываю эту книгу в третий (или в четвертый?) раз, и сейчас хочу понять, что же в ней есть такого, что важно для меня лично?
Ну, низковисящий фрукт - это очевидность: моя увлеченность командиром с одной прямой извилиной и в немецкой военной форме в первый раз, моя любовь к запутавшемуся русскому комсомольцу - во второй, и вот теперь - мое восхищение бородатым расхристанным евреем. Неужели я "вырос" из Андрея Воронина? Когда читал первые четыре части, радовался и ликовал, что прочитал эту книгу вовремя, когда мне было 18, а потом еще раз в 20 (21? 23?). Сейчас внутри отзываются сильнее "Отягощенные злом" или "Хромая судьба" (и как же здорово, что я не читал их тогда). Но вот пятая часть, безумные последние 100 страниц - это то, что на самом деле делает "Град" "Градом", это то, что делает этот роман вневременным, вневозрастным, универсальным.
На самом деле не удивительно, что сейчас, читая Гомера и Сервантеса в "глухой провинции у моря", Кацман импонирует мне больше, чем когда-либо. Не удивительно, что сейчас, когда я слишком далек от ковра Андрея Воронина, я не чувствую с ним той родственной близости, что была во времена моей триумфальной карьеры на телевидении с потрахиванием секретарш, стажерок и вообще осознанием того, что ты относишься к министерскому борту, к элите. Сейчас это все так же далеко от меня, как будто это была какая-то другая жизнь, причем даже не моя, а его - Андрея Воронина.
И вместе с тем, в нем есть что-то, что для меня чрезвычайно важно. Упорство? Нет, мимо. Злость? Ближе. Не знаю. Просто Кацман - цельный. Гейгер - цельный. Они все - цельные. И только он комсомолец-следователь-редактор-мусорщик нужное подчеркнуть, который так и не ставит Хнойпека к стенке, который посылает ко всем чертям "Немого" с его оправданиями. Может быть, эволюция Воронина в том, что он перестает оправдывать себя? Может быть для него, стоящего неизмеримо ниже Изи, этот шаг - уже выдающийся поступок? Тот самый поступок, о котором говорил Кацман, поступок, из которых строится Храм?
За окном снова проехала машина. Кто-то переговаривается в подъезде, двумя этажами ниже. Поют птицы.

PS да, и еще. В одной ветке обсуждений в ВК про Град я писал комментарий 8-10 лет назад, про записку Дональда. Последний комментарий в той ветке был написан 7 лет назад. Сегодня утром мне ответил какой-то парень, и написал, что нужно больше моих анализов. 7 лет - это 2555 дней, в которые он мог оставить свой комментарий. Но он оставил его именно в тот день, когда накануне ночью я (впервые за те же 7 лет) закончил перечитывать "Град".
Эксперимент есть Эксперимент.

2 x 2 = 4

главная