Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Записи за месяц: Май
11:29 

15 тысяч встреч. Итог.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне не о чем говорить с людьми, вот в чем проблема. Если это, конечно, проблема.

11:31 

Развивать эту мысль после

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Старый добрый Иэн Бэнкс, с которым я так и не успел никогда встретиться, называл это состояние ТП или ОТП - "тяжелое похмелье" или "очень тяжелое похмелье". Глядя вчера на небритое вовино лицо, и на такого красивого и сильного Андрея, я нес какую-то чушь о тени, отбрасываемой шляпой Санчо Пансы. Будем откровенно: мне было скучно. Сейчас за спиной шумят поезда. Они очень красиво проезжают совсем рядом. Я живу рядом с железной дорогой. И это пройдет тоже. Лучшее, что я читал о железной дороге - это, конечно, Кафка, "Воспоминания о дороге на Кальду". Щемящее и сильное недописанное произведение с неизбывным русским духом. Но написать я, конечно, хотел о другом.

Несчастье переоценено. Это единственная интересная мысль из вчерашнего пьяного вечера, за которую зацепилось сегодняшнее утреннее сознание. Когда ты умный, когда ты, прости господи, интеллектуал, ты очень рано сталкиваешься с несчастьем, как с единственно приемлемой формой бытия. Ты в каком-то смысле научаешься презирать счастье, приучаешься к тому, что счастье - для дураков. Безусловно, умным людям гораздо сложнее жить на свете. Но счастье принадлежит дуракам лишь потому, что умные не хотят его подбирать. "Горе от ума". Лучше и не скажешь.

15:20 

Лебединая песнь

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
В окне виднеется осколок облака, много голубой краски и высоченная, но весьма сухая пальма, раскачивающаяся на ветру. И это, наверное, последний раз, когда я сижу на этом месте и что-то пишу. Со мной ведь, по сути, случится то же самое, что случилось с тем лебедем - меня не станет здесь. Это чувствовалось еще вчера: мы с Л. поднялись на крепость Канли-Кула и стояли перед тяжелой дверью железных прутьев, ведущей то ли в подземелье, то ли "за кулисы". Дверь эта выходила в просторную галерею, которая заканчивалась другой такой же дверью. За дверью напротив стояли какие-то люди, судя по языку и футболке "Thailand", русские. Минут через пять мы обошли крепость кругом и вышли ко второй двери железных прутьев, на другую сторону, где раньше стояли те ребятам. И теперь мы уже смотрели в обратном направлении: туда, где мы стояли пять минут назад и смотрели на нас будущих. А отсюда мы видели нас прошлых, нас пять минут назад, по ту сторону закрытой галереи.

То же самое случилось и с лебедем. Их всегда было двое возле порта - прошлой осенью и зимой, потом в следующие осень и зиму. А затем, где-то на стыке зимы и весны, один из них исчез. И теперь, проходя мимо, нам всегда его немного не хватает, потому что мы знаем, что их должно быть двое. Но сотни (а впоследствии тысячи) туристов, которые хлынули в наш город с начала мая, всегда будут думать, что это просто один лебедь живет здесь, и что так и надо. А еще, возможно, что несколько лет назад, до того, как мы приехали в эту бухту, лебедей было три, и тех, кто знает об этом - еще меньше.

Также и я - как в сказке о гадком утенке - превращусь через несколько дней в ослепительного белого лебедя с сильными крыльями. Лебедя, которого нет. Так же будут идти люди по набережной, так же будет сидеть подложный двоюродный брат лже-Кустурицы в кафе Гарден со своим вислоухим биглем-ландскнехтом, так же будут рабочие копать ямы, мешать бетон и стричь траву. Словом, все будет также. Только здесь не будет меня.

Только не спустится с четвертого этажа в синих наколенниках (с кровавым подбоем), рюкзаком на спине и ковриком в руках то гладко выбритый, а то бородатый я. Не пройдет полсотни ступенек к набережной, озираясь на зеленую дверь справа, за которой живет большая простая собака, однажды на эту дверь прыгнувшая, не пройдет сотню метров влево, не спустится на бетонный настил у самой воды, не расстелет коврик, закрепив его камнем с одной стороны, и бутылкой воды с другой (хорватская Jana или сербская Suza - моя "простирка за вежбанье" это место, где сербы и хорваты всегда расходились миром), не включит музыку и не начнет суставную разминку. Все будет, как прежде, но здесь не будет меня. Наверное, что-то очень похожее представляет собою смерть. Хотя точнее будет сравнить это с сошествием Одиссея в царство мертвых - он ведь вернулся, может быть, удастся и мне? А пока Горан будет говорить: "Что-то давно не видно наших русских", а постоянные прохожие на набережной, соседи из дома напротив с ротвейлером и шестью кошками, старушка-божий-одуванчик с третьего этажа - они все заметят, что нас больше здесь нет, что что-то изменилось. Но только они. А потом - станет как с лебедем. Или с теми, кто был здесь до нас.

Это "вытеснение", этот естественный процесс смены лебедей носит характер не только фигуральный, но и буквальный: уже сегодня - в первый раз за полгода - на моей бетонной площадке, кроме обычного загорелого седого и подтянутого рыбака, его красивой дочери и кошки, появилась читающая женщина, беседующие муж с женой, два предпринимателя, а потом три школьницы. "И ты не знала: "Я одна а вас..." глуша латынью потолок и Бога, увы, Мари, как выговорить - много?". Хотя больше подходит здесь другое, и об этом я думал, заканчивая тренировку: "Когда-нибудь, когда не станет нас, вернее после нас, на нашем месте, возникнет тоже что-нибудь такое, что и любой, кто знал нас, ужаснется". Но дальше Бродский добавляет очень важное, как раз то, что я думал о лебедях: "Но знавших нас не будет слишком много". А еще чуть позже знавших нас не будет вообще.

И последнее. У самого синего моря на моей бетонной площадке стоит огромный валун - в полтора человеческих роста. Я нашел в нем узкое углубление, и мой камень, служивший мне опорой и другом более полугода, был отправлен туда. Если никто не станет его там искать, чтобы вытащить и прожить мою жизнь еще раз, то он сможет слушать гомон набережной днем и мерный гул моря ночью. Камень внутри валуна - это херцегованская матрешка.

Волна набегает - и скрывается, набегает - и скрывается. Полгода жизни у моря заканчиваются. Завтра я стану лебедем.

"Сохрани на холодные времена эти слова, на времена тревоги. Человек выживает, как фиш на песке. Она уползает в кусты, и став на кривые ноги, уходит, как от пера строка - в недра материка".

15:08 

Школа для Гектора

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Шлемоблещущий Гектор по сути является лишь третьим в ряду тех, кто поразил Патрокла. Всю грязную работу сделал за него Феб. И как после этого можно удивляться, что совоокая Афина уговорила его сразиться с Ахиллесом? Как аукнется - так и откликнется, или, как сказал бы Гомер, именно так "весы священные Зевса познал он".

На одной чаше зевсовых весов уставшее тело, прислонившееся к спинке кровати - сегодня надо мной пролетел вертолет, - на другой - кусочек голубого неба в окне. Мы сидели вчера ночью с Л. на балконе и смотрели, как огромный светящийся лайнер проходит через нашу бухту. "Если бы на Луштице сейчас не было света, их бы подсветил корабль", - сказала Л. Я, конечно, вспомнил ту удивительную ночь несколько недель (месяцев?) тому назад, когда через бухту глубоко в ночи плыл огромный дом. Это была квинтэссенция "Унесенных призраками" Миядзаки: настоящая волшебная сказка на волнах. Там внутри были и бестелесый призрак, и различные духи - повыше и пониже рангом - и обязательно зверь-помощник: серый волк в наших сказках, дракон - в японских.

Я поднимался сегодня от моря по тяжелым грубым ступеням, потом соседка с первого этажа, самая суровая и серьезная, приветливо помахала мне рукой и улыбнулась. Кажется, здесь мы стали своими. Кажется, здесь мы стали частью пейзажа. Но как тут не вспомнить Бродского: "Отсутствие мое большой дыры в пейзаже / не сделает. Пустяк - дыра, но небольшая / ее затянут мох или пучки лишая, / гармонию тонов и проч. не нарушая". Теперь меня там нет. Неужели так всегда будет случаться с нашей жизни, неужели поезд из Петербурга отходит ровно тогда, когда ты встречаешь Кальдера на Васильевском острове, потому что ты здесь ж и в е ш ь, а самолет из Титограда отправится, когда соседка с первого этажа помашет тебе рукой?

Осталось просыпаться здесь три раза. После того, как я показал в Белграде свой фильм, и был такой счастливый в водолазке и теплых зимних ботинках ("Вино из одуванчиков" - теннисные туфли дают легкость ногам, но зимой тяжелые желто-оранжевые ботинки давали мне не только тепло, но и уверенность), и мы вернулись сюда из декабрьского сербского мороза, и сказали: эээ, нет, меняем билеты, нас отсюда так просто не выгонишь - и с тех пор, с тех безумно далеких, почти невозможных белградских пор прошла целая жизнь. Солнце сменило дождем и ветрами, они - даже снегом - тот снова ветрами, и мы сидели ночью в Блюфине на террасе с прилетевшим Максом, и пили горячий чай и пелинковац, укутанные в пальто и шарфы, потому что на улице было около нуля, но море был прямо рядом с нами, черное - да ты не мог его потрогать, но ты его слышал. Ты слышал скрип яхт и звон бубенчиков, как коровы, вечно пасущиеся на шишкинских страницах. И что получается - "послушал колокольчики, и давай, вали отсюда! Я знаю, так всем говорят"? Но у Шишкина это было нужно, чтобы хоть что-то осталось. Что останется здесь от нас? Но я отвлекся: словом, после белградской зимы прошел целый миллион лет. С тех пор я 143 раза подряд, просыпаясь утром, видел в окне нашу бухту, с выходом в открытое море, как будто она нарисована на больших стеклянных дверях балкона. И вот просыпаться, глядя на эту бухту, мне осталось всего три раза. И я не знаю, повторится ли все это когда-нибудь снова.

"ни вы, ни я и никто из наших приятелей не можем объяснить, что мы разумеем, рассуждая о времени, спрягая глагол е с т ь и разлагая жизнь на вчера, сегодня и завтра, будто эти слова отличаются друг от друга по смыслу, будто не сказано: завтра – это лишь другое имя сегодня".

2 x 2 = 4

главная