• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:27 

неКУРИТЬ (раз)

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
На этой неделе, с 28-го апреля по 4-ое мая, я выкурил всего 2,5 пачки сигарет вместо обычных 15-ти. В сигаретном эквиваленте это 50 штук против 300. Т.е. в 6 раз меньше. Это только первая неделя нового Эксперимента, который я решил проводить 15 недель к ряду. Посмотрим, что получится; кашель, однако, уже заметно беспокоит меньше, а именно: ежедневные обязательные вечерние приступы удушья прекратились.
А еще я был хорошим в прошлом мае. И вообще. Тогда было хорошо. Нежно. Рассказ писал. Курил много. Ну, это всегда. Но лучше было. Всегда. Было.

17:34 

Трамвай "Желание"

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Меньше меня эта книга задела и зацепила, чем "Кошка на раскаленной крыше". Наверное, потому, что главная героиня в ней - женщина; безусловно, интересная (Бланш Дюбуа), но не было в этой пьесе того пустого надрыва абсолютной беспросветности (Брик из "Кошки"). Очень трудно сказать, о чем этот "Трамвай". Вообще про пьесы Уильямса тяжело говорить в таком ключе; очевидно одно: они заставляют говорить о себе, они читаются на одном дыхании и восхищают. Лучшей драматургии мне читать не доводилось.
Трамвай "Желание" - и Бланш (которая напоминает Терехову), закрывая кулачками уши и зажмуривая глаза, чтобы не видеть грязи, которая ее окружает. И полька, полька, постоянная полька в голове. Мальчик, который застрелился. Лейтмотивом - его гомосексуальная связь, как и с Капитаном в "Кошке", приведшая к суициду. Бланш очень была нужна нежность. Ей нужно было почувствовать себя молодой, той, что еще не опустилась. Но Митч не смог ей в этом помочь: ее "репутация" не позволяет ввести ее в дом, где умирает мама. Итогом - два несчастные сердца. А еще ее сестра, в самом конце кричащая, что погубила ее и абсолютно сумасшедший подонок Стэнли Ковальский. Он омерзителен, но мне он чертовски понравился. Есть в нем бесовщина, есть карамазовщина. Когда он целует подол юбки своей жены, проливая у ее ног слезы; когда насилует ее сестру.
Теннесси Уильямс - бесподобный художник в жанре драматургии.

17:40 

Танцевать поверх самого себя (с)

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Ко мне тянется большое число людей по непонятным причинам. Так было вчера, так было всегда. Они появляются чаще всего, когда им грустно и плохо. При том, что меня считают добрым и хорошим человеком, я ассоциируюсь у них с грустно и плохо; с тоскливо. Они месяцами про меня не вспоминают, но только наступит в жизни их какой-то разлад, только колея станет канавой, как они пишут, звонят, становятся рядом, курят и молчат вместе со мной.
Я уже даже не выключаю телефон. Он все время включен, но я не беру трубку. Сегодня ночью было по-настоящему хорошо; мы сидели в кабаке с одним очень близким мне мужчиной. Мы говорили (как всегда) о боге, о нас, о рабстве, о глобальной системе лжи и пустоты, об эрекции как состоянии и как процессе, о свободе. Мы пили пиво. Потом перешли в кафе, наблюдая по дороге крестный ход. Из кафе - обратно в кабак; и еще пива, мяса и теперь уже только музыка.
А потом мы по Новому Арбату дошли до набережной Москвы-реки. И вот мы стояли в пять утра на Бережковской набережной, каждый со своей музыкой, смотрели на рассвет и курили. А потом начали танцевать. Мы кружились в бешеном танце рассветных лучей, одни, отдаваясь всецело первобытным страстям танцев безумцев из свиты Диониса. Мы прыгали и бесновались, вальсировали с солнечными лучами и отбивали чечетку сердцами, погруженные в себя до того предела, когда начинаешь грызть собственные внутренности; танцевать поверх самого себя.
Потом мы залезли на мост и смотрели на раскалявшийся шар ярко-красного рассветного солнца. Пытаться повторить такое, повторить этот одинокий примитивный танец двух душ, - самоубийство. В итоге - не остается ничего. Только пепел и воспоминания, которые не умеют сохранять чувства.
Мы дошли до Воробьевской набережной и метро "Воробьевы горы". Вспомнили "Роман с кокаином" Агеева; купались в лучах восходящего солнца; сели под землю и разъехались в разные стороны; уставшие; счастливые.

19:11 

Генрих Бёлль, "Глазами клоуна"

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Большего ожидал от этой книги, впрочем, наверное, после Миллера и Камю не стоило. Очень она символична и атмосферна для своей эпохи - для послевоенной Германии, отлично она уничтожает католицизм. Но мне показалось чересчур. Наверное, чтобы это понять - нужно было жить в обществе столь омерзительно-католическом, какое описал Бёлль. Некоторые воспоминания, связанные у героя с Марией, вызывают приливы нежности и светлой грусти, как и концовка произведения. Но хорошо отшлифованная нарезка образов разных людей оставляет в голове и желудке впечатление перебродившего винегрета. Ганс Шнир, безусловно, заслуживает внимания. Я даже склонен предположить, что Форреста Гампа Уинстон Грум списал, отчасти, у Бёлля. Если же быть до конца откровенным, то мне показалось слабовато.

13:54 

Альбер Камю "Чума"

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Очень сильная вещь. Атмосферностью и изложением напоминает "Бесов" Достоевского.
отец Панлю - священник не должен обращаться к врачу
Тарру - философ, стрмившийся к святости и против убийства. "Счастье, которое не забывает".
Гран - писатель. "Шапки долой". 50 страниц одной фразы.
Рамбер - журналист, что хотел бежать, но остался.
Коттар - пытался повеситься, сошел с ума, радовался чуме, боялся ареста. Одинокое сердце. Лондо Моллари.
доктор Риэ - грусть и честность.
Оран - удивительное место, наверное. Книга восхитительная.

20:51 

Генри и Джим. Бред и я.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Это просто кромешный, сосущий кровь из резервуаров, что снабжают мозг, бред. Это бред, один большой и страшный, зубастый и лающий бред. Утонченный, каллиграфический бред.
С понедельника, когда я валялся в закатном солнце и ползал по магазинам в поисках Генри Миллера, у меня начался жар, начался мираж. Читая со вторника "Тропик Рака", я сходил с ума. Солнце и ветер. Все эти дни - солнце и ветер. Потом просто образы, когда вторник - это Воробьевская набережная с разговорами о стуле, с исчезающими за несколько секунд тучами, с мокрой крошкой в воздухе и стихами Северянина.
Среда принесла с собой собачий лай, бешенный глаза, пыльные мостовые, томящее ожидание взрыва подклеточной мозговой раковой опухоли. Я сидел под палящим солнцем на лавочке спиной к гостинице "Космос". На меня доверительно поглядывал Шарль де Голль и еще тысячи стекл гостиницы. И сотни сигарет. Промозглое метро и усталость. Джим Моррисон и Генри Миллер.
Четверг - это загон на Воробьевых горах, где мы с Димой варились вместе, валяясь на лавочках, выкуривая сотни сигарет, слушая Джимми, который лейтмотивом врезался в Генри, читая вслух Бродского и Миллера. Мы ползали по загону, как шмель-чесальщик и зефир дубовый, мы говорили о стульях и о боге, о фанатизме веры и фанатизме отрицания. Нас накрывал божественный вечер на Бережковской набережной, мы были молоды и прокурены. Нас тошнило друг от друга и от самих себя. Две амебы, которые заперты в одной клетке, которые могут бежать, но только для того, чтобы встретиться после.
Пятница началась Цветным бульваром, одеколоном и мечтами о родителях, которые не стареют, которые все еще молоды. Просто поседели. Я дочитал "Тропик Рака" и Миллер просто оттрахал мои представления о художественной литературе как таковой. Разгром последних надежд на сохранение сознания - это стул. Когда он дергал меня сзади за что-то непонятного предназначения. Потом я понял, эта непонятная и ненужная штука - остатки моего сердца. Истерика и растекающиеся паникой мысли на лавочках у Креста, где спина устала лежать, а в глаза - яркое солнце. When the music is over - все время. Потом лес, и до девяти.
Сегодня - фанатичный Ленинский. Бесконечность бреда. Вчера был понедельник. Завтра - понедельник. Сегодня я вне времени. Сегодня я в бреду.

18:58 

Gut

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Наконец я бросил эту гадость. Надоело ждать непонятно чего и непонятно зачем.

23:40 

Путе-Ществие

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я вышел из дома в 15:30. И понял, что это весна. Было тепло. Очень тепло. Не знаю, сколько это означает градусов, 10 или 12, но чудесно. Я дошел до Первомайской, где сел на 11-ый трамвай. На нем доехал до Преображенки. Вышел и ступил на набережную Яузы, по которой шел вплоть до того момента, где Яуза впадает в Москву-реку. Оттуда я направился по набережной Москвы-реки на Юг, в сторону неизвестно чего. Я шел очень долго. Впервые я забеспокоился, когда прошел от последней автобусной остановки уже целый час, не встретил за это время ни одного человека (не считая машин, стоявших справа от меня в пробке), а на встречу мне проехали автобусы с надписями "Воронеж", "Саратов" и "Элиста". На Нагатинской набережной мои ноги не выдержали, и я нашел долгожданную остановку автобуса. Он повез меня до метро "Нагатинская", откуда я доехал в вагонах ада до Тимирязевской. Там я сел на Московскую монорельсовую систему, проехал пару остановок до улицы Академика Королева, где сел все на тот же 11-ый трамвай, который и доставил меня обратно на Первомайскую улицу. Я вышел на 7-ой Парковой. И вот, в 23:05 я был уже дома. Итог:
- полторы пачки сигарет (я курил очень редко)
- огромное количество Placebo, заправленное Моррисоном в трамваях и всем тем, что я называю "вечер"
- 7,5 часов одиночества
- 12 неотвеченных вызовов
- 25 пройденных пешком километров
- 7 смсок, на которые я тоже не ответил
- абсолютное отсутствие мыслей (кроме периодически мелькавшего ее лица и вопроса "Где я?")
Я молод и красив.
С непередаваемой для постоянных читателей радостью я бы умер сегодня во сне.

04:39 

lock Доступ к записи ограничен

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:17 

lock Доступ к записи ограничен

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:54 

Предрешенное

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Все происходит именно так, как должно. Самые банальные сюжеты, которые даже в книге встретить стыдно, чаще всего с нами и происходят. Я должен был встретить ее именно так. Я слушаю сейчас Моррисона и сижу в ступоре. Мне очень тяжело соображать. Все запуталось полчаса назад именно так, как оно должно было запутаться. Мне нужно просто отключить мозг до завтра. А завтра Дима объяснит мне, что ничего страшного не случилось, что это нормально, что... не знаю, это уже его проблемы, как он мне поможет. Но мне очень нужен он и его слова. Потому что сейчас...
Я не видел ее с 7-го июня 2007-го года. 9 месяцев и 8 дней. При том, что мы живем в соседних домах. И вот я встретил ее в начале первого ночи, в Перекрестке, в очереди. Теперь я просто не знаю, что думать.
Это было предрешено. Над моей судьбой работал дешевый сценарист. Только все встало на свои места, как сразу... Опять смешалось.
Ни одно слово не выскажет, как сейчас паршиво.

11:24 

Високосный день

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Не помню, чем я занимался четыре года назад, в мой предыдущий високосный день. Сегодня все было впервые. Стоя в переходе метро "Тургеневская", я курил и слушал чудесную песню Wolf At The Door группы Radiohead. И тут я понял, что 29-го февраля я еще никогда не курил. И я оглянулся мыслями назад.
4 года... 29-ое февраля четвертого года Эры Водолея. Тогда я еще даже не подозревал о существовании Ани Морозовой. Это первое, что приходит в голову. Я не читал ни Достоевского, ни Стругацких, ни Ремарка; только одну книгу Бэнкса. Я не имел ни малейшего представления об испанском языке. Я не был знаком с Димой. Я не был студентом. Я не курил. Я не курил. Я не курил. Но я все-таки был. Физически, психологически, да как угодно! Я жил. И очень, мне кажется, хорошо жил. Только сейчас я не понимаю, чем можно было жить без Морозовой, сигарет и Достоевского.
Сегодня меня засыпало снегом на "Авиамоторной", после очередной бессонной ночи. И мне почему-то очень хорошо и тепло. Нет, не почему-то. Я знаю, почему. Щелковская начинается на "Щ". Это и есть счастье.

23:48 

Мы эхо...

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Так нельзя поступать: щемить сердце дверным косяком. Просто на улице идет дождь. Просто я пережил еще одну зиму. Наверное, так нужно. Только мне очень тяжело находиться наедине с самим собой, когда я слабый. Потому что я с этим Захаряном не знаком. Расшатанные нервы... Потеют руки. Очень хочется плакать и курить. Мне тяжело переносить давление будущего, повисшего надо мной большим вопросительным знаком. Еще тяжелее - прошлого, когда приходит та, старая.
Я не такой, как в этом посте. Мне плевать.

00:31 

До 20-го февраля сплю...

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Слишком холодно, чтобы разговаривать. Слишком много курю, чтобы думать молча. Но скоро солнце.

01:57 

Красное Здание

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Это чудесно, когда с Верхней поворачиваешь на седьмую. И оттуда по большому проспекту до самого УПК. А потом идти и смотреть, как ездят поезда. И курить у Красного Здания. Хотя сегодня было очень грустно. Но в центре вообще хорошо. Особенно в метро. Зачем, правда, не знаю...

21:02 

7 февраля, на улице +2 и дождь

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
И все равно в моей жизни не было ничего прекраснее Тебя летом 2004-го в дурацкой футболке и шортах. Я научился Тебя не любить. Ты этого хотела. Вместе с этим я разучился любить вообще. Но я так и не смог Тебя забыть. Ты всегда приходишь вместе с дождем. Я всегда возвращаюсь к Тебе, что бы ни происходило, что бы ни менялось. Может быть, я просто хочу вернуть себя; а на Тебя мне вообще плевать. Ты бы именно так и рассудила. Для Тебя я навсегда останусь актером. Навсегда останусь романом, к которому нет возвращения. Я часто вспоминаю одного немца, тридцатилетнего гея. Я рассказывал ему о Тебе. Да я всем рассказывал о Тебе. Когда любил, когда перестал. Мне нужна Ты. Ты, образца 2004-го года. Я бы с удовольствием купил Тебя в магазине, если бы была такая возможность. Когда-то давно Ты говорила мне, что станешь проституткой. Надеюсь, это случится. Потому что, пожалуй, это единственный способ с Тобой переспать. Ведь между нами ничего не было. Ничего кроме пяти лучших месяцев моей жизни. Мне не больно. И даже не больно от того, что не больно. Плевать. Только когда-нибудь я все Тебе расскажу. Ты ведь, наверное, думаешь, что я Тебя забыл. Я откладываю это объяснение уже полтора года. И буду продолжать откладывать. Потому что на Тебя нельзя давить. Ты просила, чтобы я не давил. Ты - ебанная сука, которая красной нитью проходит через всю мою жизнь. Твое тело, Твои губы, Твои глаза, Твоя грудь, Твой голос, Твои руки, Твоя шикарная задница... Не было кажется, ни одной собаки, которая бы ни сказала: "Я тебя понимаю". Но их жизнь продолжается. Они не влюбляются (как я; периодически). Они любят. Их бросают. Они любят других. Моя настоящая жизнь остановилась, как только я потерял Тебя. Не 13-го сентября пятого года. Гораздо раньше. Это нормально. Тысячи людей во всем мире живут так же, как я. У них есть "своя Морозова". Только мне на это плевать. Потому что я хочу Тебя. Хочу, как когда-то писал Тебе, Твое тело, Твою душу, хочу высосать всю Тебя, хочу слиться с Тобой в едином порыве, хочу войти в Тебя, стать частью Тебя, хочу Твою энергию, хочу Твоего движения. Хочу Твоей любви, Твоей страсти, Тебя всю во мне и меня всего в Тебе. Слишком много больших букв "Т". Сука ты. Этих слов не достойна. Но знаю, что ни в чем не виновата. Впрочем, не важно. Ты всегда возвращаешься с дождем.

URL
02:20 

Где-то моя любовь цедит зеленый чай

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Ты разбил мое сердце. Нет, мне кажется, что всегда было так, как теперь. Но так кажется всегда, даже когда все по-другому. Ты слишком хорош, чтобы думать. Слишком хорош, чтобы говорить. А! Ты не поверишь! Я замолчал. Потому что после того, как мы говорили с тобой, все остальное потеряло смысл. Кроме, конечно, главных инстинктов. Кстати, спасибо тебе за то, что ты не женщина. Потому что это оставляет мне шанс полюбить когда-нибудь какую-нибудь сумасшедшую Изабеллу. Ты поймешь. Ты всегда понимаешь. И все знаешь. И вообще... Поехали на "Парк Победы"? Когда весна.

21:09 

Дерьмо. Нет, плохой заголовок.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Много разных новостей издалека. Хаотичные деньги. Я сделал это. Я смог. Я побрился. Это было очень тяжело. И как все-таки трудно бриться и не думать о том, что все бессмысленно. Это дурацкая гнилая философия. Мне нужен китель полковника СС. А еще я совсем-совсем не знаю, для кого это пишу. Очевидно, что не для себя и даже не для тех, кто это прочитает. А для тех, кто никогда, никогда этого не прочтет. И так и умрет.
Дурацкое настроение, хаотичные деньги... Ноут-бук и Кофе-Хауз на Ильинке, который примет меня до утра. Потом утром письмо в Иркутск, сумрачный сон. Потом взять диск. В субботу ехать в Дмитров - отдать диск и блок сигарет. В воскресенье писать статью. В понедельник... Может быть, в понедельник этот мир хотя бы на один день оставит меня в покое.

02:38 

Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою...

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
***
Я так люблю твой город, что боюсь
своих, как липкие конфеты,
облизанных и выброшенных чувств.
вчерашние газеты
врут... положишь руку - лампа, дверь,
очерченный неровно контур,
дрожащий в зеркале - теперь
порнографические фильмы уже не в моде -
на подходе
аукцион невинности,
когда презервативы продаются
быстрее, чем твоя любовь.
Глаза, накрашенные синей тушью
внимательно оценивают тень.
В соседних окнах жёлтый свет
и ничего такого нет,
обычный день,
придуманный за нас
двенадцать тысяч лет назад.
Парад разбитых слов
кончается, как номер телефона.
я повторяю:
Нет закона, который я не нарушал.
когда стихи всего лишь повод с тобою переспать;
читать стихи и трахаться - одно и тоже -
кровать, как чистый лист,
чернила - сперма.
Какие двери открывает простое допущение,
Весь мир сошёл с ума.
Сама
Хотела

Леха Никонов

04:09 

О том, чего давно не было

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне снилась Щербакова, это девочка с моего курса. Причем, по-настоящему. Я никогда не стал бы писать об этом здесь, если бы она не приснилась мне второй раз за последние недели 1,5-2, и если бы не еще одно обстоятельство.
Это обстоятельство: сам сон. Сегодня он был такой, как раньше: настоящий, живой. Это когда во сне полное ощущение реальности, запредельное.
И вот мы стояли посреди какой-то снежной пустыни, и я что-то говорил ей поучительным тоном, со специфической ухмылкой, как обычно три часа подводя к главной мысли. Мимо проходили знакомые люди, я здоровался с ними, снова поворачивался к Щербаковой и продолжал что-то ей впаривать. Когда я в очередной раз отвлекся от нее и оглянулся обратно - ее уже и след простыл.
А вообще - светло и хорошо.
И курить хочется.

2 x 2 = 4

главная