• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:42 

Эксперимент над собой

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Пролог.
Вечером в субботу, 29 сентября, у меня отключились легкие. Сегодня 2 октября. Легкие так и не включились. Кашель, боль. Нечем дышать.

Статистика.
Возьмем последние 4 месяца: три летних и один осенний.
Июнь: 60 пачек. В среднем 15 пачек в неделю.
Июль: 64 пачки. В среднем 16 пачек в неделю.
Август: 24 пачки. В среднем 6 пачек в неделю.
Сентябрь: 36 пачек. В среднем 9 пачек в неделю.

Математика.
Итого: 184 пачки за 4 месяца. В среднем 11,5 пачек в неделю. Или 230 сигарет в неделю.

Решение.
Сейчас или никогда нужно что-то предпринимать. Бросить вообще - абсолютно нереально, тем более, что я этого не хочу. Устанавливать дневную норму - рамки, которые будут давить. Значит нужен альтернативный подход.

Лечение.
Со вчерашнего дня, с 1 октября, я перешел на собственную методику лечения от зарождающегося рака легких. Я резко сбрасываю количество выкуриваемого с 11,5 до 3 пачек в неделю. Подобный подход поможет мне лечиться (умирать медленнее) ни в чем себя не ограничивая. Это чистой воды психологический трюк, который мои мозг и организм готовы принять. Пару месяцев я буду держаться на трех пачках semanal, как говорят испанцы, а там посмотрим.

PD спасибо КК, вдохновившей меня на это волевое решение поздним вечером последнего сентябрьского дня. Я буду постоянно докладывать здесь о текущих результатах этого эксперимента.

01:53 

Ночь. Часть первая.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я сижу, окруженный темнотой. Только монитор освещает мое уставшее, уже (или еще) гладко выбритое лицо. Цифры внизу говорят: 1:47. Это значит, что до выхода из дома всего три часа. Три часа и сколько-то минут. И это моя жизнь. Только моя. Я не валю ни на кого ответственность; я сам себе портной, сам себе гробовщик и сам себе памятник.
Выйду через 3 часа. И буду ждать у закрытых дверей метро.
И с первым поездом мой парусник отправится в свое последнее плавание.

23:16 

Параллели # ...

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Твои уста, покорные моим,
Ласкательны, податливы и влажны.
Я ими упоительно томим.

Исполнены они узывной жажды...
Сквозь них в мои струится сладкий сок, —
И вздрагивает отзвуком нерв каждый.

О, если б ими захлебнуться мог!


Игорь Северянин

15:02 

Смутные времена

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Здесь нужна суть, сентенция, эссенция, обструкция, кастрация. Нужно выжать максимум из себя. Постараться одной фразой сформулировать все нагромождение чувств и эмоций, которые захватили в плен сперва мое подсознание, а сейчас штурмуют и действительный разум. Это настолько сложно и противоречиво, что возможность понять может быть только у человека, персонально в этом участвующего и заинтересованного.
За окном опять холодно. И я снова туда не пойду. И суть, сентенция, эссенция, обстукция и кастрация всех моих чаяний и желаний в этот вырезанный безжалостным небесным скальпелем кусочек времени сводится к тому, что...
Я не курил 4 дня. 112 часов. С копейками.
И все разное. И все плывет и медлит.
Но я просто хочу курить.


04:04 

* * *

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Это инстинкт.

И я повинуюсь

твоему великолепию улиц,

которые скользят под ногами.

Так оранжевыми кругами

расползается кровь на бумаге.

Хватит!

Я думал стихи - необходимость

и превратился в мишень,

в подонка, выцеживающего слова

в любых обстоятельствах.

Везде и всегда.

Кому это надо?

И для чего?

Я уже, блядь, не узнаю никого

и никому не верю,

точно прирученный волк,

скулящий перед твоей дверью.


ПТВП (с)

 


20:06 

* * *

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я по-прежнему пишу дурные слова,
а что делаешь ты?
Слушаешь музыку, читаешь книжку
или все-таки думаешь обо мне?
Или с отчаяния привела пацана
и он тебя трахает. Ах, не надо.
Это все лишнее.
У меня температура - тридцать восемь.
Здесь слишком поздно начинается лето
и слишком рано кончается осень.

(с) ПТВП

04:49 

Параллели

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это -
города, человеков, но для начала - зелень.

Иосиф Бродский

22:25 

Прекрасна жизнь для воскресших

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне по прежнему очень плохо. Но по сравнению с тем, что было со мной вчера ночью и сегодня утром - я воскрес. Утро. Сегодняшние сны, пробуждение и это утро - это самое страшное, что было в моей жизни. Так плохо не было никогда. Малейший кашель сейчас разрывает болью легкие. Но это ничто, когда я вспоминаю это утро.
Жизнь ничему не учит людей. Это железное, верное правило. Но не в этот раз. В этот раз я извлеку урок. И что бы со мной ни было, до пятницы, 21-го сентября я курить не буду. Вообще. Так себе геройство.
А вообще что-то в жизни надо менять.

И еще. Я надеюсь, что Ты это прочтешь, КК. Твоя поддержка неоценима. То, что ты сделала для меня сегодня - вернуло к жизни мой разум, разбудило его. Я выздоровею, и мы будем играть с тобой в классики. Солнце.

07:41 

Вот и все

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Проснулся часа полтора назад, а заснуть больше не могу. Температура уже, пожалуй, под сорок. Правда, сейчас я немного остыл. Чувствую физически как стенки горла касаются друг друга; там явственно чувствуется рваная рана.
Всю ночь я пролежал в бреду. Родители не рассказывают, что я говорил. Помню только свои сны: это были какие-то размытые лица в белых одеждах, но я точно знал про них, что это апостолы. Лицо Христа чаще других мелькало передо мной. Они о чем-то спорили, куда-то вели меня, как бы извиняясь, что ведут на верную смерть. Проснулся и мне жутко стало от воспоминаний об этих снах. Я хочу обычного доктора, я не хочу, чтобы меня во сне лечили святые, а тем более добивали.
Кашлять почти перестал. Делаю это редко. Левая половина тела не подает признаков жизни: держать на весу левую руку могу только несколько секунд.
Наконец, самое главное. Минут 15 назад, когда полоскал горло, закашлялся и харкнул кровью. То, что мне обещали все, кто узнавал о двух пачках сигарет в день, свершилось.
Умирать совсем не страшно. Только хочется быстро.
Тем более раз у меня есть силы сидеть сейчас у компьютера и писать это в diary, значит я еще не умираю. А что еще делать? Засыпать мне не хочется: еще одну партию таких снов я не выдержу...

00:24 

Легкие в коридоре на коврике. А их 39.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
39 легких? Нет, их было два. Сегодня я исторг их из своего чрева. Может быть, 39 попугаев? Ни хрена подобного. Температура 39. Посылаю официальное уведомление на небо: предпочитаю умереть сегодня во сне, чем провести еще один такой день как сегодня.
Число и подпись.

21:16 

13 сентября

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Это самый важный день в году. Нет, "важный" не то слово. Он - дерьмо собачье. Как и все мое прошлое, которое перманентно довлеет над настоящим и тем самым, хоть я и стараюсь, что есть сил бороться (это уже агония), формирует будущее. Вообще мне хорошо. И не хочу говорить о 13-ом сентября. Потому что этот день, хоть я и не верю в подобную ерунду, проклят. У меня заложен нос, болят легкие и горло. Но я стоически был в университете. Да, похоже, в меня снова втрескалась преподавательница. Это новость не сегодняшнего дня, однако при совпадении прочих факторов, удивляет периодичность увлечения моей персоной женщин под тридцать и за тридцать.
Еще я посмотрел сегодня "Хороший год" с Расселом Кроу. Во время просмотра американских мелодрам во мне всегда голосит романтик. А еще есть девушка одна. Я ее летом не видел. И очень по ней скучал. И даже говорил ей, что скучал. Странное дело, но теперь я вижу ее каждый день, а скучаю еще сильнее.
Это все не важно. Я то ли жив, то ли мертв. Болею очень. Да и 13-ое сентября, такой день. Но мне все равно, как будто назло самому Провидению, хорошо. И мой Шпиль все еще стоит! Со ссылкой на Голдинга, а не на послеобеденную эрекцию.

01:00 

Жалость

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Тёмной улицей проходя, человек, когда он один, когда шаги отбивают песнь весенней капели, обязательно будет думать так, как только можно это делать в вечерний час, в одиночестве, при монотонной работе ног. Полоща голову в свете лунных кратеров, он будет идти так, как только можно идти по мокрому после дождя асфальту, когда хочется света и тепла, ласкающего взгляд своим жёлто-зелёным цветом, нюх своим терпко-приторным запахом, слух своим песенно-былинным шорохом пейзажа лесной поляны и главного, того, чего так не хватает этому гостю тёмной улицы – взгляда любящих глаз. Мечтая о нём так, как только может мечтать романтик, изголодавшийся по платонически-плотской любви, но не желающий себе признаться, что аппетит его разыгрался на скрипке истощающихся нервных клеток не только в духовном, но и в телесном отношении, он производит шаг за шагом, из которых впоследствии складывается вечность. Переполняя свою душу рамками и запретами, он строит парадоксально-бессмысленный замок, которому суждено пасть, столкнувшись с сильным, заставляющим человека идти на всё, чувством. Пожимая плечами, ночной гость плюёт про себя в лицо своей робости по отношению к жизни, которой он никогда так и не бросил вызова, которой он позволил одержать верх, как того хотели, наблюдающие за ним из щели в перевёрнутой коробке, две жирные, но всегда голодные, крысы. Смеясь над робким путником тёмной улицы, они, вгрызались друг другу в губы именно так, как только могут целоваться те, кто пытается обмануть свой аппетит, исключая из двух обязательных блюд, духовного и плотского, первое. Улыбаясь всему происходящему, ночь не понимала этих трёх странных животных на тёмной улице, презрение которых друг к другу, даже двух крыс, которые мало чем отличались одна от другой, было очевидно. Считая себя вершиной эволюции, каждый из них, не знал очевидной истины, которую всеми своими усилиями выливала на их головы сочувствующая луна: всё – обман.

Ощущая происходящее бледно-розовым танцем крысиных языков, ночной гость направлял свои, желающие успокоительно-искренних капель росы на измотанной оболочке действительности, стопы к арке, ведущей отрубленной половиной солнца «дальше». Зная в точности что представляет собой абстрактно-полукруглое «дальше», он никогда бы не двигался в том направлении – он устал знать. Окунаясь, пусть даже гипотетически, пусть даже с помощью одной второй части замкнуто-пугающего круга, в неизвестность, путник тёмной улицы испытывал возбуждение, которое только и улыбалось усталости выбившихся из сил ног.

Отдыхая от обязательного танца, крысы встали на задние лапы, глубоко врезываясь когтями в сырую землю, опираясь передними лапами одна о другую. Интенсивно работая тяжёлыми крысиными лёгкими, они пытались отдышаться, высунув длинные, мокро-шершавые языки, имевшие серо-зелёный оттенок, чудовищно гармонирующий с бледно-розовым в их бездонно-прожорливых пастях. Напоминая о недавней внезапной страсти, когда преступное желание парализовало инстинкты, и крысам, совсем как людям, захотелось коснуться друг друга тощими, окровавленными губами, языки связывала густая, прозрачно-дымчатая, тошнотворно-возбуждающая ниточка слюны. Являя собой каменно-недвижимый монумент всему живо-человеческому, что есть в животных и одушевлённый памятник всему мёртво-животному, что есть в людях, крысы избегали смотреть в глаза друг другу, потому что боялись прочитать в них то слово, которому они, в отличие от людей, не могли дать тысячи разнообразных характеристик и присвоить сотни банально-естественных штампов, но которое могли не менее остро чувствовать – «любовь». Понимая, что происходящее между ними парадоксально-неадекватно, что единой слюной нельзя выковать единое сердце, крысы отказывались верить, что они тоже могут чувствовать, что в пространстве под грязной, брошенной на обочину улицы, коробки, куда, дорогой из прорванного картона, проникал только лунный свет, между двумя вечно голодными, но жирными крысами, которые устроили удивительный танец возбуждённых языков, касаясь друг друга заранее прикушенными губами, чтобы попробовать долгожданный и удивительно-порочный вкус крови родного тебе существа, может возникнуть любовь.


21:44 

Виктор Мари Гюго "Человек, который смеется"

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
"Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. Il rit toujours".
Ф.М. Достоевский, "Бесы"

Дочитал вчера. Это непостижимо. Это восхитительно. После окончания сразу подумал, что все, что я читал до сих пор, не имеет ни малейшего значения без этой книги. "Человек, который смеется" встал на одну ступень с "Бесами". А если и не на одну, то вплотную. Естественно, что говорить мне об этом романе нечего. Он разрывает душу. Здесь не место словам. Только смех. Смех Гуинплена.

PD купил сегодня в букинистической лавке антикварный роман "Бесы" Достоевского 1896 года издания. Теперь у меня в книжном шкафу завелись бесы, которым 111 лет.


15:19 

Снова. Рабочая.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Весь рабочий день без Умберто нагоняет скуку. Мало того, что я с 7 до 8 утра каждые десять минут просыпался от будильника, так я еще и болен. Приехал на работу только к половине одиннадцатого, а Умберто уже не оказалось дома. Разбираюсь с дрянной буквой S, которая таит в себе очень много неприятного. Например, выражение «сам себя не похвалишь, никто не похвалит» звучит по-испански так: «se le ha muerto su abuela», что буквально переводится как: «его бабушка умерла». Вот и ломай после этого голову – какая тут может быть связь!

В свете моего плохого самочувствия убедительная просьба к ПЧ: найдите, пожалуйста связь между похвальбой и похоронами дорогой бабули. Испанистика вас не забудет.


Кстати нашел сегодня занятнейший фразеологизм: «el barco nuevo es el mejor regalo», что значит: «новый Парусник – лучший подарок». Спасибо. Заранее.

 


23:53 

Осень

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Корабль моей жизни дрейфует в открытом море, подчиненный воле розы ветров. Его штормит, а меня подташнивает. Иногда я выхожу из каюты на палубу, подхожу к корме и курю, глядя стихии в лицо. Тогда я стараюсь определить направление ветра. Возможных вариантов два: ветер разочарования, который несет меня к скалам, и ветер надежды, который дует в сторону берегов моей счастливой и безмятежной юности. Во время бури, в которую я угодил несколько лет назад, снесло штурвал, и единственное, что я могу теперь делать - повиноваться воле ветра. За время проведенное здесь, на корабле, без штурвала мне снесло крышу. Поэтому повиноваться я отказываюсь. И даже когда разъяренная стихия властвует на море, относя меня к скалам, я старательно дую, как тот человек, обжегшийся на молоке, в паруса, имитируя появление ветра надежды. Я снова закуриваю и осознаю, что уже не могу понять, где скалы, а где берег, где разочарование, а где надежда. Но мне и не нужно понимать этого. Потому что с тех пор, как стихия снесла штурвал, мой корабль впервые пришел в движение. Почти несколько лет на море был штиль. Я, каюсь, отчаялся верить в то, что ветер когда-нибудь поднимется снова, и что мне удастся сняться с якоря, которого я не выбрасывал, который выбросила судьба. Этот невидимый якорь и ныне покоится на дне, в том месте, где я простоял недвижимо все это время. Но якорная цепь оказалась менее прочной, чем я предполагал. К началу этого лета я заметил, что она вся покрылась ржавчиной, а в июле штиль закончился разгулом стихии. Первые лучи солнца, озарившие палубу уже после того, как разыгралась буря, пролили свет на удивительное обстоятельство: мой корабль снова плывет. Поэтому теперь не столь важно, разобьюсь ли я о скалы, или приду к берегу. Главное - я сдвинулся с мертвой точки.

Сегодня вечером я рассказывал моему близкому другу о своей жизни. Выслушав меня и уставившись в промозглую осень, он подытожил:
"Ты похож на мертвеца, который сетует на то, что в крышку его гроба неправильно вбили гвоздь".

21:24 

Шахматы и фотографии

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Всю ночь играл с Сережей в шахматы. Итог - 4:4.
Исправил все "сплюснутые головы" - фотографии.

Почти счастлив, только легкие болят. Пойду приму душ, вернусь за компьютер, и напишу здесь, в дневнике: "Легкие уже не болят". Потому что так хочется, чтобы они перестали болеть. Дышу как сука. Кашляю как сука. Курю как две суки.
И все равно почти счастлив.
Эх, Митя Карамазов...


Дописываю, как и обещал: "Легкие уже не болят". И добавляю: "А только побаливают".


21:02 

Последняя

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Запись от 01.06.07 (первое июня две тысячи седьмого года):

Все закончилось.
Все. Закончилось. Теперь просто передышка между этой и следующей войной. Просто отсрочка; отсрочка по ходу которой я ничего не буду предпринимать, чтобы предотвратить ту войну, которая будет. Просто "мертвец в отпуске".



Прошло 3 месяца. То был хороший и обширный отпуск. Все заканчивается. И он закончился. Завтра снова начинается война. И на этот раз меня наверняка пристрелят. Вот так.


16:32 

Предпоследняя; рабочая.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.

Не люблю почасовую работу. Скажу даже больше – терпеть ее не могу. За что? Да за последние 2 часа. Последние два часа на такой работе – это сущий ад. Работа, это мое твердое убеждение, должна оплачиваться по количеству сделанного, а не по часам. Если бы мне надо было сейчас что-то «закончить», я бы сделал это – и поехал домой. А так мне не нужно кончать. Работа – не секс. Работа должна заканчиваться максимально быстро. Вот я и сижу теперь у Умберто, и вместо того, чтобы «быть на короткой ноге» (это дерьмо следующее по списку в переводе) я делаю запись в дневник. И всеми фибрами своей души жду не дождусь 17 часов, когда можно будет завязать шнурки и уехать. Что ж, обращусь, пожалуй, к абстрактным размышлениям на работе о работе.

Первая моя настоящая профессия – грузчик. И это было здорово. Когда я грузил коробки с макаронами и соками, мне было почти хорошо. Потому что на такой работе нет времени, чтобы думать. На такой работе единственное, что ты можешь делать – грузить.

Разговор о работе продолжать не буду, потому что ко мне подошел Мануэль Антонио, парнишка 10-ти лет, младший сын Умберто. Мы сидим с ним сейчас и разговариваем. И я изо всех сил, не оказывая на него давления, ничего не проповедуя, просто рассказываю о том, что читать – это очень важно. Мне кажется, что он мне верит. У меня никогда не будет своих детей, поэтому издеваться я вынужден над чужими. Но он хороший парень, и я не хочу, чтобы он стал плохим. Понятия, которыми я сейчас оперирую так и дышат банальностью. Но это жизнь.

Я должен «быть на короткой ноге», а хочу кончить. Да еще и ребенок рядом.

Веселого в этом мало.

19:03 

Умберто

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Умберто - это мой прораб, мой ангел-платитель, мой бывший учитель и нынешний коллега.
Умберто - колумбиец-философ. Как я уже говорил, я помогаю ему писать словарь русско-испанских фразеологизмов. Мои знания, и без того уж полные, толстеют, словно согрешившая девушка. Как и мой кошелек, потому что философ-философом, а денег Умбрето не жалеет, хотя я всегда думал, что при таком обилии знаний жить можно только впроголодь.
Работа моя заключается в том, что я перевожу с испанского выражение: "Hacer de la caca una joya" и у меня получается "Сделать из говна конфетку", а потом долго объясняю Умберто, почему можно сказать только "на всякий случай", но никак не "на всякие случаи", и что правильно говорить "терпеть не могу", а не "терпеть ненавижу", на что Умбрето клянется, что "терпеть ненавижу" говорили в передаче у Малахова. Я советую ему выкинуть телевизор, он вздыхает и уходит к любовнице.
"Словом, жизнь, не сдерживаемая более ничем, не знала середины и лилась через край широкой волной, захватывая все на своем пути", как заметил некогда Мамин-Сибиряк.

PD некоторые кавычки из романа "Человек, который смеется" Виктора Гюго я опустил.

16:00 

Потрясающе!

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Это восхитительное совпадение. Сегодня на работе, а я опять помогаю Умберто составлять словарь русско-испанских фразеологизмов, мне встретилась следующая идиоматическая единица: "Под лежачий камень вода не течет". Только вчера ночью я написал здесь, что под мой лежачий камень вода бьет ключом. Так вот по-испански это звучит так: "El que no llora no mama". Дословный перевод: "Тот, кто не плачет, не сосет". Подразумевается, видимо, младенец. Так вот учитывая, что под мой лежачий камень вода течет, получается, что я не плачу, но, несмотря на это, мне удается первоклассно сосать.
Так себе итог (с).

2 x 2 = 4

главная