• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:17 

Вин-дит

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Знаки? Нет, что вы? Нет никаких знаков. Просто сегодня атомы выстроились именно в такой комбинации. Это как Лед-9: атомы перестраиваются и все замерзает. Болото превращается в сушу, вслед за болотом замерзают реки, потом моря, океаны, а потом и ключи, питающие всю землю.
Просто дело всю дорогу было в деньгах. Просто на самом деле дело далеко не в деньгах.
Я хочу эту работу больше всего на свете.
Сейчас, когда еще ничего не случилось, когда есть еще не любовь, но только предчувствие любви, я хочу записать, как сильно хочу эту работу. И чтобы все получилось. И чтобы творить эти атомы, чтобы цитировать Эйнштейна. И чтобы не вернуться на РТ, но…
А что «но»? Кому и что я хочу этим доказать? Ведь – по сути – деньги эти мне не нужны. Более тго, мне было бы чертовски полезно пожить без таких денег.
Я ведь не хочу вернуться в то же самое: переехать в Измайлово, жить там за 40 – мило и уютно, просто имея другую работу… Или это то, чего я хочу? Да нет. А. хочет дела. Он хочет, чтобы было что-то великое и высокое.
Как же вовремя начал бегать.
Как же вовремя мне попался господин Cox. Знал бы этот аргентинец, какую роль он сыграл в моей жизни только что. Он просто ворвался в мой карасс, он сразу стал неотъемлемой частью его. Ведь я давно (после Армении) почувствовал, что не вернусь на РТ.
Ведь я так и не был готов принять окончательного решения и захлопнуть дверь, которая создавала сквозняк и мешала идти дальше.
Как же вовремя я начал бегать.
Как же вовремя я разбил свой джойстик.
Мне всегда и во всем везло.
Но везет только тому, кто везет.
И потом: раз везет – значит это тебя куда-то везет. И непременно с какой-то определенной целью.
Ведь случилась барселонская плитка. А потом РТ. А потом прошло 3 года.
И вот именно сейчас, именно поговорив с НМ и встретив Кокса я испытал первый в своей жизни вин-дит.

Вин-дит - слово боконистское, и означает оно, что ты лично испытываешь внезапно толчок по направлению к боконизму, к пониманию того, что господь бог все про тебя знает и что у него есть довольно сложные планы, касающиеся именно тебя.

И мой вин-дит – состоит из мельчайших атомов и толкает меня к пониманию смыслов вещей. К созданию новых смыслов. К дороге, которая ведет к Храму.

10:50 

От 17 мая

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне всем есть о чем сказать.
Островской – о Пути и спотыкании, маме – о ее болезни и нежелании лечиться, отцу – о поездке в Армению и подготовке сюрпризов, Бондаренко – о биохимии моего организма и бесцельном тимбилдинге, Балабанову – о нашей к нему любви и его уникальности, бабушке – о том, как по ней скучаю и что у нас жара, Алексу – о смысле жизни и игрушках.
И только самому себе мне сказать нечего.

PS а сейчас все гораздо-гораздо лучше. Вообще после Рима я, пожалуй, не был еще так счастлив, как сейчас.

02:32 

Вечером 8 мая

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я сажусь в метро, собираясь читать «Евгения Онегина», интересуясь Пушкиным и Ключевским. Она провожает меня до вагона. Восьмое мая в Москве. И я уже потерял счет тому, сколько времени я сознательно избегаю писать сюда, сколько времени я пытаюсь не оставаться наедине со своими мыслями, сколько времени я просто живу – как будто ничего не происходит. Но разгадка того, что творится со мной сейчас и ключ к пониманию того, что будет дальше лежат в 1-ом апреля, дне дураков, а еще немного в 31-ом марта, дне, в который мы шли с рюкзаками с клюквой и были такими молодыми.
У меня есть список. Есть уже давно, больше года назад. Ведь под мои «незаписи» незаметно мелькнула годовщина булгаковской ночи. И недавно я в список заглянул, проиграв самому себе целых 10 очков.
Но круг замкнулся: стоя в арке в Одессе мы оба слышали “Somewhere over the rainbow”. И это был знак, самый очевидный и самый явный, вмешательства Провидения в нашу жизнь. Круг замыкается. Что-то должно случиться. Мы куда-то идем, я куда-то иду. И если уж эта дорога – впервые за 20 лет – приводит меня в Армению, значит творится что-то большое. И пусть сейчас не ясно, чем были эти почти полтора месяца: ошибкой или правильностью, но я точно знаю одно: улица Варлама не ведет к Храму. А я хочу к Храму. Готов ли? Нет, неверная постановка вопроса. Не поздно ли? – вот вопрос. Ведь это та самая история про Калягина, который с возрастом не ближе становится к нужной дороге, а только отдаляется от него. И Наполеон в 24 был генералом, а Лермонтов даже до 30 не дожил... Но мне почему-то сейчас не грустно ни капельки. Кажется, что вся жизнь сейчас не на месте, что все не так, как должно быть… но внутри – вот прямо сейчас – все равно счастье. Тихое, с предвкушением. Я ведь привык уже ни на что не возлагать надежд, я столько раз обманывался с этой «дорогой». Но в этот раз почему-то кажется, что улица Варлама может не случиться/оборваться/закончиться… И не ясно, что именно и как именно, и в голове такие бардак и ужас, что больше ничего писать не могу. Хотя хочется еще очень многое.

15:40 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
"Вот как приходится встречать день своего рожденья" - говорил 60-летний Александр Второй после покушения, когда его заставили бегать по площади от террориста с пистолетом.
Еще несколько дней назад - меньше недели - я стоял под окном (вернее под единственным утлым окошечком) нашего самого прекрасного дома-склепа в Риме, кричал: "Острувек" и махал тебе круассанами. За несколько минут до этого я стоял на мосте через Тибр, слушал музыку и дышал римским утром. Впереди открывался целый мир. С тех пор не прошло - еще раз - даже полной недели.
Теперь я сижу в монтажке, гремит Placebo, и сегодня должен быть мой последний рабочий день. И это апрель прошлого года вокруг меня. Я хочу написать в скайпе МТ, не знаю, зачем. Я чередую пробежки с Макдональдсами - не знаю, зачем. Я просыпаюсь несчастным. Я снова делаю несчастной тебя.
Я стоял под окном, а ты появилась в окне: такая счастливая, любящая, любимая.
И теперь ты не можешь мне этого простить.

21:26 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Вспоминаю, сидя в стремительно пустеющем пресс-центре на краю света в Южной Африке, как ты находила мне рейсы British Airways, когда я застрял в Дубае по дороге сюда. Как же сильно я люблю тебя, моя ушастая. Какое же мы с тобой огромное счастье.
И впереди - наш Рим.

20:50 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я снова сижу один в темноте монтажки. Ты встречаешься с Наташей, я доделываю какие-то дела перед командировкой. И это последняя запись моего самого большого письма к тебе. Письма о нашей зиме, которое я начал в январе, а заканчиваю за двое суток до Африки и за всего неделю до Рима. И я слушаю ту же музыку, под которую мы с тобой собираем Босха.
Я не знал, о чем буду писать сейчас. Но сразу, как я начал, заиграла "Because I want you", а я услышал строчки "This house is no longer our home".
Но после них... иди ко мне, Островская. Знаешь, почему? Почему ты должна подойти близко-близко, как никогда, и мы обнимемся и пойдем вместе вперед?
Потому что после этих слов там есть другие:
Don't give up on the dream,
Don't give up on the wanting.
...
Because I want you too
Because I want you too
Because I want you too
Because I want you
Because I want you

Включи ее, пожалуйста. Послушай. Посмотри на Босха, выйди на наш балкон.

Don't give up on the dream,
Don't give up on the wanting.
...
Because I love you too
Because I love you too
Because I love you too
Because I love you
Because I love you

12:23 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мы лежали с тобой вчера на полу в нашей комнате, и нам были видны с пола только открытка с надписью "Поздравляю!" из рук панды и автопортрет Дюрера на обложке книги, которую подарил СС. И вот мы лежали, а рядом с нами лежал почти собранный Босх. Понимаешь: за 8 месяцев собрать небо, столько раз разбирая и вновь собирая рамку... чтобы потом за 8 дней собрать все до конца...
Мы прожили здесь удивительные 1,5 года. Здесь столько всего случилось, так хочется все это вспоминать и записывать...
Мы большие, ЛО.
Мы должны двигаться дальше.

Это кусочек нас, который у нас никто и никогда не отнимет. Это церковь, коробочка после Кубы, термы с можжевельником, хреновые крылышки... Оно все остается с нами.

12:39 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Квартира с утра вся пахла можжевельником после вчерашних "Терм Каркаллы", которые мы приняли. "Покаяние" - неизбывно, безнадежно, пронзительно. Я стоял потом в нашей кухне и смотрел на бесконечно-снежную мартовскую зиму за окном, и курил. Ты пришла и обняла. А потом мы говорили о чем-то, обо всем, о нас. Даже пальцы сейчас, кажется, пахнут можжевельником. На столе стоит ваза с розовыми розами, кухня сверкает чистотой (это ты вчера постаралась). На подоконнике - книги о галерее Уффици и Академии во Флоренции (но чтобы их увидеть приходится поворачивать голову - я сижу спиной к окну), справа семечки, мисочка меда, сахар, малиновое варенье... Я сижу в спортивном костюме, а на балконе ждет дорожка.
Пахнет можжевельником. Мы с тобой обязательно выберемся из болота, ЛО. Мы выберемся.

23:10 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Все всё время чего-то хотят от Микеланджело. Отец - чтобы выслал денег, друзья - чтобы с ними пил, Папа - чтобы писал фрески... а он просто хочет остаться со своим мрамором и работать.
А еще сегодня произошло чудо: я потерял "штуку с руки", которую мы еще теряли на Спетсесе, а потом нашел после долгих поисков в снегу у дома моих родителей.
И очень аккуратно, но внутри начинает подниматься "чувство Кубы". Тссс... Не спугни.

19:34 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я сижу в темноте монтажки, куда не пускаю больше ни собачку ни трепачей. Передо мной курица с чипсами, в Ватикане второй день выбирают Папу, а я только и мечтаю что об одном: мои афинские джинсы.
Слово должно обладать внутренней силой. В слове, как и в живописи, не важно, что ты говоришь, важно только то, что ты хочешь сказать. Это как 25-ый кадр, который есть в картинах Гойи, особенно его "черного" периода. Ты смотришь на проповедь козла, но видишь в ней детские страхи, потому что о них думал Гойя, когда писал эту картину. Это секрет Шишкина и это секрет Стругацких образца "Града". В этом величие Ставрогина - наибольшего из героев Достоевского. Вся литература вообще - это Ставрогин, который сидит у окна в гробовой тишине и смотрит на паучка. Вся литература вообще - это приоткрытая щель двери, в которую виден только луч солнца, который падает через окно на пол. И в этой комнате происходит все: вешается совращенная Ставрогиным девочка, трахает свою секретаршу Андрей Воронин, остается в одиночестве после пира император Нерон, смотрит на Париж, впервые за несколько столетий захваченный неприятельскими войсками, Наполеон, сидит в темноте на кресле голый Камерон и играет в "Деспота"...
Неодолимая сила слова. Слово, которое может все. Совершенно любое слово. Слово, для которого не важны ни форма, ни содержание.

15:09 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
К черту все, я ведь так и не перестал верить, что слово может изменить мир. Просто я встретил уже столько доказательств того, что не может, что заставил себя забыть об этом. Но верить так и не перестал.

19:56 

Письмо ДД

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!
Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».
Откровение святого Иоанна Богослова.

Я с самого начала не имел морального права писать это письмо, а потому и предоставил право выбора тебе: читать в этом году, в следующем, или не читать вовсе; частично это оправдывает мой поступок. И с самого начала хочу предупредить: я не вторгаюсь, не требую, не призываю. Я просто вижу и говорю. Говорю то, что не могу не сказать.
Сегодня 10-ое марта 2012-го года. На часах на плите в моей кухне 16.29. За окном светло-голубое небо, легкие облака и яркое солнце. Кажется, что шагнешь туда – и прямиком в весну, хотя по ночам еще минус 10 градусов.
Так вот косые лучи солнца падают сейчас на холодильник в моей кухне и высвечивают открытки: вот Венеция, ее мы с Островской отправляли в Москву из холодного города на воде в декабре 2009-го, задолго до того, как у нас появился холодильник, к которому ее можно прикрепить. А вот Прага – мы отправляли ее в сентябре 2011-го, всего за месяц до того, как стали жить вместе. Сбоку (туда солнце не достреливает) – самые главные: Афины, Париж, Рим. Это наши, новые, отправленные уже по адресу «Измайловский бульвар, 50, квартира 68», который стал нам домом. Я смотрю на эти косые лучи солнца и думаю, что когда ты будешь читать это письмо – наша кухня и наш холодильник и наши часы на плите – все они перестанут быть нашими: мы уедем, забрав с собой только открытки. Но вот это мгновение, вот эти 16.29 на плите и косые лучи солнца и одинокий зеленый тапок на полу, и висящий на ручке холодильника фартук, и шум проводки, который звенит в гробовой тишине выходного дня – вот это все у нас никогда не отнять. Это навсегда останется с нами. Потому что это наш дом: он был нашим еще до нашего рождения, останется нашим, когда ни его, ни нас уже не будет. Ведь это Шишкин, которого ты с первого раза пока не смог одолеть; помнишь, там была кошка на подоконнике? Та, которая сидит и ловит лапой снежинки. И вот так всегда она сидела и ловила их, и будет сидеть. Но это просто вместо предисловия.

Итак, напомню тебе те условия, на которых ты принял от меня это письмо: первого апреля 2013-го ты должен был задаться тремя вопросами: живу ли я так, как хочу? Нравлюсь ли я себе? Счастлив ли я? Если ответы на все три вопроса положительные, то ты откладываешь письмо до 1 апреля 2014-го года. В этот день ты снова задаешься теми же тремя вопросами, и если все три ответа снова положительные, то ты сжигаешь письмо, так никогда и не прочитав. Если же хотя бы на один из трех вопросов ты не можешь сказать «да», то читаешь письмо. А раз эти строчки сейчас перед тобой, то значит на дворе первое апреля 2013-го (или 2014-го). Но какое бы оно там ни было, я предлагаю тебе сейчас совершить путешествие во времени и вернуться на 20 дней назад (а может быть на один год и двадцать дней), ко мне на кухню. Проходи, садись напротив, я включу сейчас Placebo и налью нам чай. Нет, они не будут такими, как тогда, они будут другими; но нам есть, что отметить вместе с ними.

Я позвал тебя на эту встречу первого апреля не случайно. Именно первого апреля 2008-го года, ровно 5 лет назад, мы поехали с тобой в Лотошино. Ты сидел вчера здесь, на этой кухне, там же, где мы с тобой сидим сейчас, и рассказывал о том, что раньше было «больше безумства», больше легкости и сумасшествия. И ты говорил, как вы когда-то с кем-то проехали пол-Москвы за бутылкой водки, чтобы сэкономить. А я хочу напомнить тебе о другом сумасшествии. Мы сели на автобус и поехали в Лотошино. Я тогда был в восторге от того, что можно будет курить в комнате! И помнишь, чем мы там занялись в первый вечер? Подожди, не отвечай, слышишь Placebo – Fuck U… Так вот, мы тогда мечтали создать что-то великое. И это закончилось тем, что в моей коллекции есть две незабываемые фотографии: задрот в очках (засунуть вилку в карман рубашки – твоя гениальная идея) и Дима Билан. Мы мечтали о великом, понимаешь? И сейчас мечтаем. Но об этом позже.
Так вот наутро после этого вечера мы пошли с тобой в загородный дом в Лотошино, чтобы сделать то, ради чего по сути мы и приехали. Мы поднялись на второй этаж, сели там на окно, смотрели на низкие деревенские домики и на приближающуюся весну, поставив ноги на карниз, и курили.
Это было пять лет назад. Если ты отложил письмо и читаешь его в 2014-ом – то уже шесть. Но даже если ты совсем не стал его читать, даже если ты никогда вот эти строчки не увидишь – это утро в Лотошино все равно было. Было, как кошка, которая сидит на подоконнике и ловит лапой снежинки. А значит – было всегда, и всегда будет.
Подожди, я переключу песню… Давай Song to say goodbye? Так вот. С той поездки в Лотошино очень многое изменилось. Взять хотя бы то, что чай я теперь пью без сахара (вместо него с медом), а курить и вовсе бросил. Но (я тебе по секрету скажу) иногда покуриваю: 3-4 сигареты в месяц (так что мы с тобой еще покурим, обязательно).
Но даже с тех пор кое-что осталось неизменным: это наше желание творить, наша мечта о великом.
Помнишь, как много мы задрачивались (еще в старых «Пирогах») на тему того, что такое свобода? Я когда-то думал, что свобода – это не иметь обязательств, потом, что свобода – это закончить ВУЗ и иметь военник. Потом – что свобода – это иметь деньги. Но чем больше я получал, тем яснее понимал, что все эти вещи меня к свободе не приближают. Вот недавно понял: они лежат просто в разных плоскостях. Все, что я пытался делать, чтобы стать свободным – лежит в горизонтальной плоскости, а свобода – в вертикальной. Надо не идти к свободе, а расти к ней. А для роста не нужны ни военник, ни деньги. Для роста нужны характер и любовь. В самом широком смысле этих слов. Для роста нужно гореть, любить, мучиться, думать, ревновать, изменять, ошибаться, падать, делать больно и терпеть боль, быть счастливым и несчастным, пульсировать, гонять кровь по своему телу, двигаться, бежать… Что это играет? My Sweet Prince. Чтобы расти, словом, ты должен быть холоден или горяч. Но ты не можешь быть тепл. Когда ты тепл, ты только можешь прожить отличную жизнь, ничего не сделать и умереть.

Я очень хорошо помню еще один день. Я прилетел тогда из Мадрида. Я был велик. Я был огромен. Я был силен. Не Голиаф, а еще больше – «Давид» Микеланджело. И я собрал нашу прекрасную четверку: тебя, Белого и Ласта, и устроил встречу в какой-то пивной. Из Мадрида я привез на своих плечах опыт и силу: там я впервые в своей жизни выбил из тела все лишнее и оставил только мышцы и сухожилия, бегая 90 дней подряд; там я проколол ухо и побрился на лысо. Там я научился ждать и там я впервые почувствовал, какой огромной может быть любовь: в мириады раз больше бесконечного мадридского неба. И вот я приехал в Москву с элементарной (как мне казалось) задачей: объяснить Илье, что он делает ошибку, что Т.В. – не тот человек, с которым это огромное Илюшино сердце станет еще больше, что внутри Ильи есть какая-то колоссальная доброта, настоящее сокровище, которое нельзя вешать на первый попавшийся фонарный столб, что его нужно пестовать, что… Да, это Running up that Hill пошла, ты прав. Так вот, я знал, что я – со всем своим ростом и своей силой – очень просто объясню Илье, что он – не обычный. И ему нужно что-то особенное, исключительное, что-то, что только подчеркнет его доброту, что-то, с чем его доброта будет расти. И если эту, вступительную, часть истории я помню отлично, то вот того, что случилось потом, уже не упоминаю. Я только помню, что у меня ничего не получилось. Все было в пустую. Вся моя сила раскололась как сухая хворостинка.
Раскололась о теплоту.
И с тех пор Илья не свернул с дороги тепла. Он не холоден и не горяч, а глаза его, с каждым разом, что я его вижу, становятся все больше подернуты дымкой сытой тупой жизни бычка в загоне: вышел, пощипал травку – обратно в стойло. Илья ушел дорогой теплоты. Ты на очереди следующий.

И вот в этом месте мы вынуждены прерваться. Покури, послушай музыку. Мне надо обдумать свои следующие слова, потому что я подхожу к самому тяжелому.
А знаешь, что? Я, пожалуй, тоже закурю. Чтобы мы курили с тобой вместе. Я так давно этого не делал, но момент того стоит.



У меня играет First Day все тех же Placebo, в руках дымится Мальборо. Как приятно иногда курить. Ты и правда сейчас рядом со мной. Слушай, даже если ты это письмо никогда не прочтешь – это не страшно. Неотправленные письма доходят быстрее. А кошка – вон она, даже сейчас, сидит в лучах уже заходящего солнца и ловит лапой снежинки. Ты третий человек в моей сознательной жизни, которому я пишу так искренно и так лично. Ты третий человек, которому я пытаюсь дотронуться своими словами прямо до души. Первым был отец. И он меня не услышал. Между нами с ним все осталось, как раньше, как будто я ничего не писал. Второй стала Люба. И она услышала. И с того дня мы уже никогда не становились прежними: оба вместе и каждый в отдельности. Ты – третий. Я ведь тогда после Мадрида решил, что «стучаться» в людей – не мое дело. У каждого своя жизнь и каждый сам за нее отвечает… Bullshit! Ты – Дильшад Давлетов. И сегодня ты для меня – альтер-эго. Сегодня ты для меня старший брат Фред и младший брат Барнум в одном лице. Но это письмо не про меня и даже не про нас. Оно – про тебя. И все, что я пишу о себе – оно тоже о тебе. А потому пойми – это важно – я не сравниваю тебя с Белым (хотя может показаться, что я именно это сделал несколькими абзацами выше). Ты для меня – это ДД, несравненный, то есть тот, кого нельзя сравнивать. И я предупреждал еще в начале: я не вторгаюсь, не требую, не призываю. Ты можешь дочитывать до конца или бросить прямо здесь, крепко прокричав «да» на все три мои вопроса. Это твоя свобода, и я не хочу покуситься на нее. Я хочу помочь тебе вернуть ее.
Дело в том, что я слышал вчера вещи, которые ожидал, но боялся услышать все последние 1,5-2 года. Услышал вещи, которые перевернули все внутри меня, заставили меня чувствовать очень остро, которые сделали мне больно. Я читаю сейчас книгу о великом скульпторе эпохи Возрождения Микеланджело. И там есть такой эпизод: Микеланджело, оскорбленный повелительным и вздорным поведением Папы Римского, уезжает из Рима в родную Флоренцию. И там все ему пытаются объяснить, что нельзя ругаться с Папой, потому что Папа – наместник Бога на земле. И Микеланджело говорит ключевую фразу: «Я верю, что господу Богу независимость угоднее, чем раболепство». В это же всегда верил, пусть так и не формулируя, но в саму идею, Дильшад Давлетов. Тот Давлетов, с которым мы полюбили друг друга, - сильный, независимый, устремленный, думающий. Но послушай сам себя, ДД, ты купил кольцо, когда тебе «запретили» воспользоваться своими деньгами и у тебя не хватило денег на айфон. Это не было истинно твоим решением. Я чертовски не хочу «лезть в твои отношения», пойми, я говорю о тебе. Ты ругался вчера вечером в коридоре, уже уходя: «Я черт подери хотел в Малагу! А потом куда угодно! Я, бл*ть, хотел в Малагу! Но они уже купили путевку в… хер знает, не помню, как называется». Но ты поедешь. И это снова не твое решение. А помнишь, ты еще сказал, когда я все допытывался: «Зачем же ты женишься?», что это тебе Илья «насолил». То есть ты имел ввиду, что факт того, что Илья женился на Тане налагает на тебя обязательства поскорее жениться на Кристине, потому что они же подруги, да и вообще что люди скажут… Короче говоря снова не твое решение.

Подожди. Заиграла Protect me from what I want, слышишь? Мне не нравится то, что я только что написал. Это как-то… мелко по сравнению с предыдущим. У меня произошел какой-то «затык» и вместо того, чтобы передавать смыслы я начал как будто нападать. Солнце уже почти зашло. Послушай музыку, подожди меня, я приму сейчас душ, чтобы освежить мысли, и вернусь к тебе.



Вот теперь гораздо лучше. В голове ясность – и больше никаких нападок. Ты помнишь, ты очень много говорил вчера про стаю. Что в ней побеждают сильные, что в ней отсеиваются слабые. Это, конечно, все верно. Но выдающиеся, талантливые, думающие люди – всегда плохие члены стаи. Впрочем, почему только стаи? Давай называть это стадом. Так вот ты, несравненный Дильшад Давлетов, теряешь свои индивидуальные особенности и становишься все более и более стадным животным. По крайней мере это то, что я чувствую, то, что я вижу. Но ты все еще очень самостоятельный внутри – это то, почему я тебе пишу. Фактически сейчас ты не распоряжаешься в полной мере своей жизнью: за тебя принимает значительную часть решений то самое стадо: узкий круг близких людей, общественные нормы, догмы и долженствования. Но Дильшад – это тот, который всегда все решал сам. Да, нарешать он мог очень часто какую-нибудь ху*ню, но ему никто не смог бы сказать, что он подвластен воле стада. Потому что он всегда ненавидел стадо, он был свободной вольной особью: с характером и своеволием. Не может же эта воля одинокого волка взять и смириться перед упорством и тупым обволакиванием бараньего стада? Может. И очень просто может.



Стемнело. Часы на плите показывают 19.35, прошло три часа. Я сижу с незажженной сигаретой во рту, почти в полной темноте, только ярко горит экран монитора. Стол чуть-чуть дребезжит, когда быстро и сильно бью по клавишам клавиатуры, за окном слышен гул проезжающих машин.
Ты еще не тепл. У тебя еще есть возможность быть холодным или горячим. Ведь по сути, что говорит этими словами Бог (не думай, я не двинулся на вере, просто мне нравится эта цитата, ее использовал мой любимый Достоевский в «Бесах»)? Он говорит: «Пусть ты будешь горячо верить в меня, или с ледяным упорством меня отрицать – и то и то лучше, чем если ты будешь безразличен». Я позвал тебя сегодня на эту кухню не для того, чтобы давать советы. Я позвал тебя покурить, выпить чай, послушать Placebo, обнять тебя и сказать: «Не будь безразличен, Диль, будь собой, живи свою жизнь, не будь тепл, будь холоден или горяч». И я говорю это тебе, потому что люблю. И я не хочу, чтобы стадо тебе заменил пастух, который будет давать рецепты, как тебе устроить твою жизнь. Поэтому я не скажу ни «бросай все и уезжай волонтером в Африку», ни «иди в церковь и замоли грехи», ни «отправляйся в Антарктиду и множь популяцию пингвинов».
Подожди, я закурю. Закури и ты тоже.
Я не скажу даже: «Оглянись на три прошедших года и начни менять свою жизнь прямо сейчас сегодня, ведь ты можешь, я знаю»… Не скажу, хотя очень хочется сказать.

А скажу только: «Делай что угодно, но пусть только это будут твои дела, твои решения и твоя жизнь. Потому что второго Дильшада Давлетова у тебя не будет».

19.39. Сигарета догорает в пепельнице. За окном ежится от подступающих холодов город в сумерках. Слышится лай собак. Я закрываю ноутбук и выхожу из кухни, прикрывая за собой дверь. Уже в полной темноте раздается почти неслышный шорох лап по плитке, потом все замирает и сразу следом – легкий стук, как будто что-то мягкое и пушистое запрыгнуло на подоконник.

21:23 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я не хочу чтобы солнце всходило над городом, который будет более великим, чем мой Рим.
Гораций.

Я проснулся сегодня в 10 утра и ушел на кухню запекать говядину. В этот раз я решил сделать ее на решетке, а снизу поставить лоток с овощами: картошкой, испанским цукини и луком: чтобы сок из мяса лился прямо на овощи. Параллельно с готовкой я включил вконтакте ответный матч прошлогоднего полуфинала лиги чемпионов Барса - Челси, который посмотрел почти с начала и до того самого пенальти Месси. Дальше не продвинулся, сел читать "Муки и радости" и услышал, что ты зовешь.
Вчера у нас был по-настоящему большой день: мы много занимались итальянским, навестили в больнице твоего дедушку (ты приготовила ему курицу и пюре, а я в это время бегал), а потом нашли в себе силы согреться в Николае (снова с итальянским), чтобы после пойти на "Ты и я" Бертолуччи в 35 мм. Все эти "успехи" на тропе войны с рутиной и обыденностью нас расслабили. А поэтому сегодняшний день, начавшийся с говядины, хотя и продолжился итальянским, но после него впал в целый анабиоз. Несколько часов мы шатались по квартире, сидели вконтактах и прочих лентах-ру, пили чаи, что-то читали... и очень много "грызли" - сильно любили, все время валились на кровать, а потом смеялись над собственным примитивизмом и абсолютным отсутствием "социально приемлемого поведения". Но мы все-таки нашли в себе силы выйти. Как результат я еду сейчас в метро (хотя сам не уверен, что знаю, куда), а ты уехала за два поезда до меня - встречаться с Овчинниковым. Но было и еще кое-что в этом дне: по дороге от дома до метро ты "загорелась": "Давай исправим этот день! Давай сделаем огромный вечер! Давай представим, что нас сейчас вызвали на работу обоих, а как только мы ее закончим, мы сможем встретиться и дальше у нас есть карты в рукавах!". Ты несколько раз повторила это "карты в рукавах". А карты такие: кино вместе дома, итальянский дома, поход к СС, где он отмечает сегодня д.р. И я, едущий сейчас то ли записывать, то ли на прощальную вечеринку к Илоне, не знаю, какой вариант мы выберем, но твоя бодрая идея мне очень нравится. И я верю в нее, как верю в нас.
Но есть тут еще кое-что ради чего я стал записывать все это. Мы уже зашли в метро, спустились на станцию, а так как я хотел ехать в вагоне и записывать (что сейчас и делаю), то решил поехать с тоой разными поездами. И вот ты сказала в очередной раз, что это будет большой вечер и что карты у нас в рукаве, и я сказал: «Да, мы сделаем это!», поцеловал тебя, повернулся и зашел в поезд до Щелковской, который как раз только подъехал. Ну а когда я прошел несколько метров по вагону и обернулся, то увидел тебя. Ты стояла и у тебя было лицо немного обиженного, но в то же время улыбающегося Острувека. Это было что-то среднее между «как можно так с Острувеком?» и «с Острувеком играют, ура!». Пишу и сам смеюсь от своих формулировок, но так они хотя бы понятны и лицо сразу перед глазами появляется. Так вот, я увидел тебя, засмеялся и мы вышли из вагона. А ты сказала: «Зачем Острувека бросают?». Я только смеялся в ответ. Потом ты поняла, что я просто хотел «разъехаться» и сказала: «Извини», а потом уже начала вместе со мной смеяться над тем, как получилось. Я посадил тебя в твой поезд в сторону Измайловской, и ты сказала на прощанье: «Может, быть ты это запишешь?». А я уже знал в тот момент, что сразу это запишу. Потому что в эти несколько минут я успел подумать очень большое. У нас были раньше времена, когда мы умели так порывисто расходиться в метро. Помнишь, 2008-ой, 2009-ый? Вот так на высокой ноте просто развернуться и уйти – без прощаний. А сейчас это почти физически невозможно – взять и отпустить друг друга. Как же сильно мы выросли, Л.
Но ведь это все только вступление, прелюдия. Потому что – и это важно записать – мы сейчас в раковине. В самой красивой, большой, расчудесной кубинской раковине. С того дня, как мне предложили уехать на Кубу мы оба не мы, мы оба спрятались за огромностью этой мысли, чтобы не сталкиваться с ней. Мы готовы обсуждать, как разложим в нашем доме в Гаване ящички вдоль стены, как будем попивать чаечки с вареньицем и грибочками, но никто из нас еще не верит (и не понял), что мы уезжаем жить в Гавану. На полгода. На год. На два. На сколько захотим. И здесь есть две большие мысли, которые может быть мешаются: то есть одна мешает понять другую и наоборот: первая – мы едем жить и работать на Кубу; вторая – мы уезжаем из Москвы. Мы не возим с собой ничего: ни зиму, ни шизофрению, ни обиды, ни болезни, ни морозы, ни сноуборды, ни Боровую, ни садик, ни Сережу, ни Гребенко. Мы просто уезжаем, оставляя здесь все. Насколько же это огромная мысль, раз она до сих пор не дошла до нас? Я только помню первые минуты после того, как вышел из кабинета (аквариум в ньюсрума – оупн спэйс), после того, как мне сделали это предложение.
Шок.
Средневековье.
Одичание.
Резня.
Мечта всей моей жизни: «свалить отсюда».
Мечта всей твоей жизни: «Куба».
Мечта всей нашей жизни: «уехать вместе».
И все сошлось. За 10 минут жизнь наша изменилась, чтобы никогда уже не стать прежней.
Но мы пока этого не поняли. Как же я хочу это с тобой понять, Л.! Как же я хочу это с тобой почувствовать.
Ты. Я. Куба. Год.
Это все можно сейчас повторять бесконечно – вот уж воистину: сколько не говори «халва» во рту слаще не станет (ох уж этот Микеланджело со своими постоянными поговорками!). И чтобы понять, что происходит с нами и нашей жизнью надо только вылезти из раковины.
Мы вылезем. Помнишь, мы все это проходили с квартирой: и в итоге стали настоящими, стали чувствовать. Потому что нельзя оставить дом «нормальненько». Также нельзя «нормальненько» уехать на Кубу.
Знаешь, а ведь еще кое-что: Куба произошла только после того, как мы решились на перемены: поговорили с Виктором, сказали, что уезжаем, после того, как я сказал своим родителям, что наша свадьба – свершившийся факт, после того как мы приехали к твоей маме и Игорю и обещали переехать к ним. Мы перестали бояться перемен. Получается, что движение влечет за собой движение, действие – действие. И чтобы чудеса происходили – надо просто начинать творить их. Мы ведь всегда это знали: надо идти.
И сегодня из раковины-коматоза мы вышли. Но нам еще очень много надо пройти. Пойдем?
Не знаю, как ты, а я сейчас больше всего хочу… да. В наш…
- Dove vai?
- A Roma.

12:44 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Ну наконец-то. Я принял окончательное решение. Вчерашнее кулинарное шоу и долгий вечерний разговор стали последней каплей: можно делать отрывной календарь - я начинаю "100 дней Наполеона" или 3 "медовых" месяца со своей работой. Мыслей в голове - целая каша. Но это тоже можно пройти.

13:42 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Так долго ничего не записывал, что наступила весна.
Мартовское теплое солнце падает в комнату и на кухню. Я склеиваю свою пресс-карту "Моментом" и вспоминаю, в лучах солнца, наше лето в Измайлово. Вспоминаю, как катались с тобой на велосипедах, как чинили тебе педаль, как однажды вечером (это где-то у нас записано!) поругались, а потом я схватил тебя и потащил на велосипедах в лес - охотиться на комаров, как на Спетсесе. Вспоминаю, как мы поехали в Панда-парк, как страшно было сделать этот "шаг в пустоту" на отвесной стене. Прямо как вчера на склоне, когда ты увидела лед, и тебе стало страшно. А потом страх прошел - и остались "плечи". Танцевальные "плечи", которые происходят в любом спорте. Но я знаю, что ты перешагнешь эту точку, потому что, помнишь, тот сумасшедший день, когда ливень и молнии на колесе обозрения? Помнишь, как лихо ты неслась потом вместе со мной по лужам по Первомайской улице на велосипеде? Вообще без тормозов! Может быть это то, что нужно нам на горе, чтобы перестать бояться скорости: ливень и молнии?
Еще я вспоминаю сегодня синтринский лес. Помнишь, когда побывав в гостях у маркиза, мы пошли в резиденцию короля? И гуляли потом по лесу, среди шишек. Одна из них и сейчас лежит в коридоре. Так вот тогда, мне кажется, это снова были мы из будущего. Я не помню, о чем мы там говорили, только это было как будто немного в другой реальности: мы сделали скачок и затерялись среди деревьев.
Я так хочу рассказывать тебе о скульптуре. Я так хочу знакомить тебя с Микеланджело. Я так хочу, чтобы мы нашли свое дело.
А еще - это ведь не письмо, и отправлять я тебе его не собираюсь, но в этот раз почему-то хочется подписаться:
Твой А.З.

03:31 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Почти три часа утра. Я сижу на кухне, тарахтит холодильник. Реал блестяще "убрал" Барсу на Камп Ноу 3-1. А мне грустно, как-то пусто и плохо, и не первый день.
Целая вереница событий случилась с тех пор, как я писал здесь в последний раз. Всего несколько дней, а уже столько... да ведь и Рига еще не записана: машрутка с вокзала, остановка Дубулти, домик с драконами и эльфами, очень скользко, выход на бесконечно-снежное взморье. И долгий снежный променад: мандарины на лавочке, Шишкин и ветер. Потом центральная улица (Йомас), шерстолапы для меня и варежки для тебя... Еще очень запомнился... Крисп? (нет, так называется крекер). Христофор, короче говоря, с младенцем. Югендстиль и бар De puta madre, в который так и не зашли, итальянский в какой-то пиццерии в громкой музыкой и отсутствующими посетителями, и то, как мы уложились в бюджет, а я потратил 4000 на gprs.
Кажется, что грусть моя связана с работой, что все так просто и лежит на поверхности. Я вспоминал недавно: еще года 2-3 назад, если бы меня спросили, что такое свобода, я бы ответил: "Иметь военный билет". Ведь тогда ты можешь делать что угодно и где угодно. А что происходит со мной на самом деле? Я стал классическим примером анекдота про негра, который лежит под пальмой и ничего не делает. Я хочу быть свободным, поэтому работаю и зарабатываю деньги, которые позволяют мне иметь все атрибуты свободы: путешествия, своя съемная квартира, увлечения. Но сама работа эту свободу отнимает. Кажется, все просто: надо уходить. Это математически верно, я могу это аргументировать... Но это меня и смущает. Все, что я грамотно и четко себе доказывал, всегда оказывалось ложью и на*бкой. В моей жизни чувства, сердце, если хотите, не подводило меня никогда (или почти никогда). Разум – никогда (или почти никогда) не вел на искреннюю дорогу. Если я понимаю что-то мозгами, но не чувствую этого - то лучше не делать. Это правило я усвоил точно. Научился ли слушать свое сердце, свои чувства? Не знаю. Но здесь есть и второй очень спорный момент. Я уверен, что говоря о том, что "работа отнимает у меня свободу", я лукавлю. Такого не бывает: ты либо свободен, либо нет - это состояние души. Можно создать все условия для свободы - и не получить ее. Можно продолжать работать в ненавистном уже месте - и быть свободным. Но может быть сам внутренний переход возможен только если я уйду. То есть выберу путь свободы, а не комфорта, удобств и проч. Но здесь возникает еще одна сложность: это должно быть легко.
Я сижу на кухне, укрывшись белым теплым свитером. Першит горло - рядом остывает полоскание. Пока оно еще слишком горячее, я могу писать.
Жизнь удивительна и очень стремительна. Я часто говорю об этом ЛО: "Вспомни, что было в нашей жизни ровно год назад. А теперь представь, возможно ли было представить, что через год будет так?".
Я почему-то вспомнил картинку. Конец лета или начало осени. Тепло. Наш балкон с видом на Измайловский лес, мы сидим на высоких стульях. Мы говорим про "Мост через вечность" Баха. И кто-то из нас говорит: "Интересно, что бы мы сказали тем прошлым нам, нам сентября 2011-го, отдыхавшим на Наксосе?". И мы не сговариваясь хором подумали одно и то же. И я не помню кто первым озвучил, да это и не важно, а важно то, что мы оба подумали: "Скажи правду".
Я говорил о том, как стремительна жизнь. Это ведь как с квартирой: мысль уехать казалась очень тяжелой... до определенного момента (пожалуй, до "Одного дня"). А потом - рррраз! И все - теперь я точно знаю, что уезжать правильно. Что нам нужны перемены и эта перемена в частности. Также я вспоминаю, как бросил курить. Долго ходил вокруг да около, а потом.... рррраз! И бросил. После 7 лет. За один день. Без всякой подготовки и усилий: легко, радостно, чудесно. И ни тени сожаления, только радость. Все должно происходить в жизни именно так: легко и натурально.
Еще: в прошедшее воскресенье мы поехали на наше 3-е сноубордное катание. И вот - первый спуск. Я проезжаю несколько метров вниз, падаю. И меня парализует всего. Я понимаю, что никогда не буду кататься, что это не мое. Вокруг со свистом проносятся лыжники и сноубордисты, а я стою сбоку трассы на коленях и думаю: "Скорее бы только этот кошмарный вечер закончился". А через два часа я лихо спускался по склону, перекантовываясь, а потом обнимал тебя и кричал: "Получается! Получается!". И мы были самыми счастливыми.
И с работой может случиться также: еще сейчас я сижу и думаю, как же мне выбираться из замкнутого круга "свобода - деньги - несвобода", а уже завтра подпишу заявление об уходе.
"Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать". Действительно гениальные слова Толстого. Только чего ждать? Чего я жду?
Вместо заключения: нет ничего прекраснее Островской, которая показывает мне "Отель Мариголд", чтобы вселить веру, хоть я сопротивляюсь; которая тащит меня грустного на улицу и кричит: "Я тебе обещаю, чудо случится!" (и в тот же вечер мы успеваем на "Нет", чего не делали миллион лет); которая мажет мне спину лечебной мазью много дней подряд. Она сказала в тот день: "Ты делаешь меня самой счастливой". А я хочу делать ее еще более счастливой. Нас обоих. Самыми счастливыми (раз уж мы уже - самые счастливцы!). А сейчас она спит в комнате и ждет меня. И она еще не знает, что совсем скоро к ней рядом ляжет З., обнимет и закинет ногу. Чтобы спать вместе, а завтра просыпаться и быть большим. Ведь это именно то, чего я сейчас хочу больше всего: быть большим. Потому что ЛО верит. А если она верит, то я носорог. А носорог сможет. Не знаю, как. Но сможет.

18:34 

20 книг 2013. Книга вторая. Книга третья.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
У меня не появилось желания говорить что-либо о "Прощании с иллюзиями" Познера. Книга показалась мне слабой и затянутой, учитывая даже, что писал он ее 20 лет назад. Если бы он написал все начисто, сначала, а не снабдил комментариями уже имевшийся текст, это было бы гораздо круче. Потому что Познер сегодня представляет гораздо больший интерес, чем Познер двадцать лет назад. Конечно, он мог оставить что-то из той книги, чтобы показать, как писал этот "советский" Познер, но не так много. Поэтому книга, которая поначалу читалась очень легко и интересно, вызвала под конец такие "мучения". Отметить стоит лишь, пожалуй, впечатляющее количество "гоголевских отступлений", многие из которых очень хороши. Совсем другое дело - книга третья.

Сочный живой язык Ильфа и Петрова - это понятно, это общее место. То, что цепляет по-настоящему, - это Бендер и Воробьянинов. Потому что Бендер - безумно талантливый человек. Кажется - он тот самый "самородок", который пережил революцию, но переродился после нее. И я могу долго рассусоливать, но по своим чувствам слова более подходящего, чем "талантливый" не подберу. Потому что Бендер может все. Потому что Бендер красив, притягателен, умен, изворотлив. Да, он вместе с этим вор и обманщик, но как красиво ему это удается. Даже грубое ремесло он превращает в искусство. Он как Микеланджело - из грубого камня, подходя к нему правильно, создает произведения искусства. Но Бендер, этот вечно неунывающий, этот язвительный, но счастливый комбинатор, глубочайшим образом несчастен. Ему не к чему применить свой талант. Вокруг него - страна дураков, страна людей, готовых поверить во все, начиная от "Союза меча и орала", заканчивая тем, что Васюки станут центром вселенной. Женщины выходят за него за один вечер, мужчины смотрят ему в рот и склоняются перед ним. Он безумно талантлив и в этой стране посредственности и серости - одинок. Вокруг - страна, которая уже готова к культу личности и 37-ому году: они пугливы, бесхребетны, жалки. И он прозябает в этой жалости и мерзости, растрачивая себя на то, чтобы дурить эти ничтожества за столь же ничтожные деньги и воровать ситечки. Бендер, сын турецко-подданного, это воплощение всего того, что всегда было чуждо России - инициатива, яркость, и смелость личности. "Все рабы, сверху донизу" писал про нашу страну Чернышевский, этот прогрессивный ум. Так вот Бендер столь яркий, столь выдающийся, столь вдохновенный просто потому, что он не раб. Он - свободен. И после сталинских чисток 30-ых годов, я вас уверяю, в стране не осталось Бендеров. Мысли сырые, но пока они не идут дальше. Зато есть еще кое-что о Воробьянинове.
Я тут нахваливал Бендера, не сказав о нем очень важного: он жесток. У него нет внутри ни христианского смирения, ни просто хотя бы сострадания к глупости и раболепности окружающих его людей. Он ненавидит этих людей и эту страну, внутри точно ненавидит. И он ожесточен. Поэтому попадающий к нему в концессионеры Воробьянинов становится предметом постоянных издевательств. Он - из того мира рабов и трусов, и по Бендеру он не заслуживает жалости. Почему? Да потому что разве кто-нибудь когда-нибудь пожалел самого Бендера? Разве он, будучи такой личностью, не зубами выгрызает для себя в этой стране и этих условиях каждый кусок? Он точно знает правило Екатерины "быть деспотом для самого себя". И он деспот также для других, потому что умеет быть им для себя. И вот эта деспотия выливается на Воробьянинова. И мы видим переложение (вернее предвосхищение) совсем другой истории о Смеагорле-Горлуме. Вот почему Кольцо в Мордор нести должен был именно Фродо: он для этого достаточно "плоский", достаточно "примитивный", не интеллектуальный, умный, но не талантливый. Именно поэтому душа его столь чиста, поэтому он придерживается высоких принципов: он не отравлен этой язвой безумного таланта, который не к чему применить. Поэтому, когда к нему попадает Горлум, он почти делает его Смеагорлом. Он суров, но справедлив. Он честен и верит Горлуму, он не хочет его предавать. И Горлум, конечно, отвечает на это предательством, но для этого ищет себе оправдание: потому что Фродо помещает его в стройную систему благородных ценностей. И Горлуму, чтобы не сойти с ума, приходится в нее встраиваться так или иначе. Бендеру же талант и бездарное прозябание в стране дураков привили совсем другую систему ценностей, не ту, что у Фродо. И потому он, столь безошибочно читая людские слабости, совсем не замечает, что Смеагорл-Воробьянинов все больше и больше превращается в Горлума. А Воробьянинов, как слабый рабский дух, терпит все унижения и идет ради денег на то, что сжигает его душу. Он не может отказаться и уйти, потому что слаб, но именно потому что он слаб, он и идет на это убийство.
Здесь должен следовать душераздирающий вывод, но у меня его пока нет. Разве что только один, косвенно уже озвученный: Россия - страна Воробьяниновых, где до сих пор, даже в 21-ом веке, нет места Бендерам. Потому что Воробьянинов - это быть всю жизнь рабом, а потом спалить барскую усадьбу и вздернуть его на крюке. Потому что Бендер - это больше, чем дурить доверчивых идиотов (о, для этого Россия всегда была хороша), Бендер - это быть свободным.

10:08 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я проснулся с неясным, смутным ощущением дела. О как же мне его хочется, моего дела. Это было чувство молодости, силы, энергии, таланта... Но я не знаю, к чему это приложить. Я думаю и понимаю, что Бенитес не может быть лучше меня. Но потом оглушительное: Но у него есть дело, а у тебя нет. И вот тут вопрос: надо ли думать и долго ждать, подбираясь к тому самому, моему делу, или нужно просто делать все подряд: авось что-нибудь окажется мое...
И еще. Мысли о деле снова привели меня к журналистике, в которую я перестал верить абсолютно. И я подумал: вот у Франа есть дело, а у меня нет. И отсюда мысль моя пошла дальше: в чем же разница между нашим журналистом и западным? Доренко как-то ответил на этот вопрос следующим образом: "Западный журналист - страстный агитатор, а наш, мол, говно и лизоблюд". Цитата не точная. Думаю, не прав Доренко. Я сегодня подумал, что разницы по сути между Франом и мной нет: мы оба занимаемся мерзкой, грязной пропагандой, ставя интересы СМИ выше интересов общества. Но Фран об этом не знает. Он думает, что выполняет высокий социальный долг, у него даже есть на этом поприще какие-то принципы. А я вот знаю, что то, что мы делаем - дерьмо собачье, и выкинуть бы нас всех к чертям, закрыв эту шарагу. Правда, в современности это бессмысленно: те же деньги, которые уходят на нас, будут где-нибудь распилены. Но я не об этом, я о другом. Тут ведь возникает вопрос: это мы циничны, или они наивны? Или они только хотят быть наивны?

03:12 

Один день

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Очень хочется спать, но еще сильнее - записать.
Я проснулся сегодня, 20-го февраля 2013-го, рано, около 10 меня разбудили поцелуй, шепот, в котором слышалось "шерстолап", и то, что меня накрывали одеялом. Встал, когда услышал, как ты закрываешь за собой дверь. На кухне на столе увидел какие-то распечатки с таблицами. Написал тебе смс, спросил, не забыла ли ты их. Ты перезвонила уже позже и сказала, что нет, не забыла.
После завтрака (геркулесовые хлопья с кукурузными) я читал "12 стульев" и грыз семечки.
Потом принял душ, но перед этим решил, что начинаю новую жизнь (какой уже день подряд?). Посмотрел пресс-конференцию Лаврова и Аль Араби по России 24, созвонился с редакцией и было решено (кто бы сомневался) прямить. Я пошел в супермаркет, купил обезжиренный творог, велле, фрукты и еще какие-то креветки за 400 рублей. Закинул все это домой, открыл балконную дверь, чтобы прогреть его для бега на дорожке, и поехал на прямое.
Операторы ждали меня на улице. Они были уверены, что я с машиной (так им сказала координация), поэтому у них машины не было. Но я дошел до них пешком: от метро Арбатская до Спиридоновки, где особняк Маргариты. Пока ехал вспоминал ту самую ночь. Почему-то в голове все время вертелось, как мы сидели в каком-то кафе, а я разворачивал перед тобой карты и показывал, куда я тебя повезу, куда мы поедем.
Я отпрямился и понял, что не поеду домой на дорожку, а пойду в Бургер-Кинг перекушу. По дороге я зашел в "Телемаму", забрать из ремонта свою электронную книжку. Две немилые девушки очень медленно работали (у них еще с перебоями работала система, не было интернета и проч.), и пока я не осведомился у них, собираются ли они нас обслуживать, они прямо перед нами (а нас в очереди было трое: двое мужчин с мобильными и я) ругались с кем-то по телефону, дергали какие-то провода и говорили, что не знают, как теперь обслуживать скопившуюся у них "толпу народа". Уже уходя мужчина, который не добился от них помощи по своему мобильному (на "разблокировка стоит 1200 рублей" ответил: "проще новый купить"), сказал: "Не вы тут должны сидеть, а мастер должен принимать аппаратуру! Вы ж в этом ничего...", махнул рукой и ушел. Мою книжку однако починили. Я заплатил 2940 с чем-то рублей, и пошел в Бургер-Кинг закусочную. Я долго искал его ее в Охотном ряду. Далее случились Тендеркрисп, Воппер, наггетсы (9 штук), картошка, миринда, соус карри и барбекю. На миринду девушка спросила: "Вам один напиток?" - как бы намекая, что еды я взял на двоих минимум. Но мы разошлись во мнениях. Сейчас, когда вспоминаю, подкатывает к горлу тошнота. Мерзость.
Но тогда я ел и читал "12 стульев". Потом поехал на Первомайскую, где встретился с отцом. Спросил его про Ригу (он подтвердил: "можешь планировать свою жизнь не рассчитывая на наш отъезд") и с трудом добился, чтобы он взял 10.000 рублей. Тем более, что ремонт его машины обошелся почти в 70. Он довез меня домой, говорили мы с ним в машине. Потом я поднялся в квартиру, читал "12 стульев", затем переводил титры для монтажера Жени и его проекта, но не только. А потом поехал в Ясенево. Но по дороге мы созвонились с ЛО и дальше решали-перерешали, ругались, я заходил в книжный и спрашивал, есть ли у них "История государства Российского"...
Короче говоря дальше я пропускаю целый кусок, в котором покупал домой пури и йогурт, дочитал "12 стульев", написал список питания на завтра и проч. и проч., потому что потом ты показала мне "Один день".
Он не хотел проигрываться. Я с самого начала знал, чем кончится, я помнил, когда ты его смотрела, да и ты говорила перед просмотром, что фильм "грустный". И когда он в очередной раз не захотел проигрываться, то с субтитрами, то без, то со звуком, то без звука, и мы запустили сначала, и я смотрел на эту первую сцену 2006-го года, где она едет на велосипеде, я все знал. Я смотрел на эту сцену и вспоминал ту, предпоследнюю, где ее сбивает машина. И тем не менее я верил. Весь фильм верил. И, конечно, не плакал в конце, а просто закрыл ноутбук, и попросил тебя лечь спать. Ты спросила: "Тебе не понравился фильм?". Я сказал, что да, не понравился. Но тишина была гробовая. Я сидел весь наэлектризованный. И ты коснулась меня осторожно и спросила: "А может тебе грустно от него стало и ты плачешь?". И тогда я уже не мог сдержаться. Я ругал тебя, говорил, что ненавижу и отомщу, что это не честно. А потом я включил футбол и громко кричал "ГОООООООЛ", когда Милан забил второй в ворота Барселоны.
Я убить тебя хотел за то, что ты мне его показала. Просто потому, что он взял и выбил одним ударом все мои ориентиры и точки отсчета, и я почувствовал себя голым, незащищенным, почувствовал тленность всего того, что заменяет собой жизнь. И я ведь даже не о работе, я о другом, о наших радостях: хорошее кинцо про войну, сноуборд, итальянский. Все это может быть, но во всем этом можно и утонуть. Это должно быть декорациями, формой, но ни за что не содержимым. Содержимым, содержанием, эссенцией может быть только Любовь. Все остальное - ложно, все остальное - не стоит, все остальное - как телешоу для домохозяек, которое каждый день дает им чувство спокойствия и чувство того, что жизнь вечна: Крис любил Иден вчера, любит сегодня и всегда будет любить завтра. И вот это "всегда" здесь очень важно. Я очень не хочу быть такой домохозяйкой, я часто думал, что для меня важно не стать человеком, который находит точки опоры в мелком: "Прикинь, масло оливковое 2 литра всего 7 евро в магазине" или "Да, очень достойная здесь еда", или "Да, управлять такой большой страной - тяжелое дело". Болтовня, пустота, тлен. Но для миллионов людей - это и есть их жизни. И для меня - повторю - было важно, чтобы такие мелочи не становились для меня точками отсчета, исходными координатами, знакомыми и простыми вещами, на которые можно опереться в жизни. Ведь это то, как живут мои родители. Но в погоне за искоренением этих "мелких" и мерзких идей, я стал заложником идей таких же только крупных. И "Один день" высветил, что сноуборд, итальянский, книги, свадьба - это не декорации. Это и есть моя жизнь. И от этого стало чертовски страшно. Потому что получается я тоже наполнен не любовью, а мусором. Пусть более качественным, но мусором. Потому что помимо любви и быть может искусства - все мусор. Получается я тоже иду, опираясь на эти точки отсчета, отталкиваясь от знакомого, да расширяя свои границы, но все равно выставляя погранзаставы.
А Любовь - это идти по канату над пропастью без страховки. Любовь не может быть ни телепередачей, ни бутылкой оливкового масла. Потому что если твоя Любовь дает тебе чувство того, что жизнь вечна, то значит это декорации. Но это как раз они - тленны. А Любовь... она не дает ни уверенности, ни спокойствия. Но она бессмертна.

13:53 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
А еще, помнишь, мы только стали здесь жить, а чувство дома уже было. И непонятно было, как можно было жить где-то еще. Это почти сразу случилось: я помню мы шли прохладным осенним вечером из "Биллы" кажется, которая на 13-ой, и сначала подумали, что вот он - наш дом, приняв за свой такой же соседний. А потом я спросил: "А представляешь, мы бы жили сейчас в той страшной квартире на первом этаже на Новых Черемушках?". И ты сказала: "Нет. Ну как же мы могли бы жить где-то еще, если дом - здесь?".
Нам тогда так это было важно, так нужно. Это уже позже начали ломаться выключатели, и мы поняли: "Время подходит к концу". Но мы ведь той осенью очень уже любили наш дом, только став в нем жить. Но счастливы в нем не были.
А потом стали. И стали так, что даже не страшно теперь сказать ему: "Прощай". Потому что последние месяцы были самые-самые счастливые. И счастьем был не дом. Счастьем стали мы. Мы очень сильно выросли. Мысли просто бьются в моей голове, но толком я их выразить не умею. Ничего. Я подумаю, как сказать это правильно, и скажу.

2 x 2 = 4

главная