Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Четвертое, но по сути дела первое, прочтение "Властелина колец". До этого я читал его - страшно подумать - лет 10 назад. И вот теперь он - первая книга года. И вот теперь передо мной блокнот, и я должен показать образец того, как я буду писать о прочитанных книгах в этом 2013-ом. В блокноте - 5 пунктов: о форме, содержании, эпизоде и проч. И ВК сегодня закончился, но разбить его на эти пункты, ответить на все вопросы и отпустить не получается. Слишком он цельный, слишком "неделимый". В этом, наверное, и есть его сила. Вообще, говоря о том, в чем величие "Властелина колец", так и тянет сказать "в атмосфере". И это точная копия ответа на вопрос, чем цепляет "Гарри Поттер" - атмосферой. Но есть здесь одно отличие, которое очень остро чувствуется: это погружение. Атмосфера "Гарри Поттера" захватывает тебя, засасывает; ты падаешь в нее, как когда заглядываешь в Омут Памяти: проваливаешься с головой.
Атмосфера же "Властелина колец" не столь стремительна, она как бы вырастает вокруг тебя, подобно всем пейзажам, которые то и дело сменяются перед глазами героев книги. ВК убаюкивает, и затягивает - медленно, но очень прочно, как тенета Шелоб. В этом смысле "Гарри" - это удар, "ВК" - заражение. Эта книга медленно овладевает тобой, ты не часть ее, ты читатель летописи. И она требует твоего уважения, и даже подчинения. Потому что в "Гарри Поттере" ты несешься в постоянном вихре событий и ты - часть этих событий, герой, участник - вот ты, здесь на факультете Гриффендор, вот и тебе на голову вскочила эта знаменитая шляпа... а во "Властелине Колец" наоборот. Ты видишь трактир "Гарцующий Пони". Видишь его так, как если бы стены его вырастали вокруг тебя. Но ты не заговоришь с Бродяжником. Ты листаешь страница за страницей и понимаешь - что ты часть этой повести, но только та часть, которая наблюдает. Ты неотъемлемый элемент летописи - ее читатель. И она тебе не подвластна. Ты - подвластен ей. Потому что она - всесильна. Она - настоящий властелин в этой книге. Она сильнее Кольца, сильнее верности, сильнее Саурона и Гэндальфа - потому что она все знает. У Толкиена ни в одной букве нет места сомнению. Толкиен прирожденный историк. У Роулинг - ты всегда соавтор. Ее книги лишены этого холода истории, ее книги - это твоя собственная жизнь. "Властелин колец" - это жизнь давным-давно прожитая другими, которую ты можешь чувствовать каждой клеточкой своего тела, но не можешь пережить сам. Именно поэтому Толкиен берет колоссальный потенциал "психологизма" и сознательно хоронит его в "Могильниках", сбрасывает в жерло Ородруина. Роулинг обнажается - она проводит прямо при нас эксперимент, она пишет эти книги, одну за одной - вырастая вместе со своим читателем, проходя с ним период полового созревания, зависти к друзьям, осознания бессилия своих родителей, потери первой любви, вызревания настоящих чувств. Вы с ней и ее героями шагаете рука об руку, от первой до седьмой, меняясь, вырастая, будучи живыми. И книги Роулинг меняются от одной к другой также, как меняются люди. Книга Толкиена в этом смысле - истинно эльфийская. Потому что если предположить даже, что авторы ее Бильбо и Фродо - то это самые эльфийские хоббиты, это уплывшие за море скитальцы прошлой эпохи. Ты можешь только взирать на них, примерять на себя их одежды, смеяться и плакать вместе с ними, но более обезьянничая, нежели пропуская их чувства через себя, либо - только догадываясь о них. Потому что Толкиен не пускает тебя внутрь. Потому что Толкиен предлагает тебе летопись, а не жизнь: летопись о делах великих - восхищайся и сравнивай, но помни: в летописи нет внутренних монологов, терзаний и психологизма. О как - каждый по своему - могли бы развернуться Достоевский, Миллер и Роулинг с темой "Фродо потерял кольцо, для Фродо теперь все тлен"! А у Толкиена - несколько предложений и ноющее плечо в годовщину ранения. Но этого достаточно для истории, для летописи - остальное поймешь и домыслишь сам. Нет тебе ни стенаний, ни бегства Фродо обратно в Мордор, ничего. Только он становится философским каким-то, закрытым, молчаливым. Зато про сарайчики, речушки, трубы и деревья в Хоббитании - десятки страниц. Именно поэтому столь выделяется из всей книги эпизод, где говорит сам с собой Горлум. Ему единственному, прожившему 500 лет с Кольцом, дает Толкиен право на "психологизм"... который длится несколько страниц из более чем тысячи. И именно поэтому все это бесконечное путешествие Сэма с Фродо повествование ведется от лица Сэма. Ведь как странно: вот есть главный герой, Хранитель Кольца, необычный хоббит племянник того-самого-Бильбо, говорящий по-эльфийски Фродо Бэггинс. И есть его слуга, садовник Сэм. Ограниченнейший, простейший, но преданный и верный. Один несет Кольцо в Мордор - ношу нечеловеческую. И что у него внутри происходит, как его, извините, "колбасит", одному Горлуму ведомо. Это же просто Камю, это Король Лир и Фаулз вместе взятые. Но нет... О Фродо мы слышим только: заснул, проснулся, пошел, пожалел Горлума. Заснул, проснулся, пошел, пожалел Горлума. И так далее. И эта схема в итоге также методично приводит к уничтожению Кольца! "Мишн акомплишд". Второй - Сэм Скромби - увалень увальнем. Интеллект и лексикон на уровне любимого его пони Билла. Но "повествует" в летописи он. Смотрит, как засыпает хозяин, следит, куда пошел Горлум, и главное - постоянно говорит-говорит-говорит сам с собой. "Эх ты, Сэм бла-бла, дурья башка, сказал бы мой Жихарь". Ну это же просто издевательство на первый взгляд: подсовывать мне черепушку Сэма и его примитивные мысли - все о еде да о благе хозяина, - когда рядом гуляет самый настоящий Фродо: вот у кого в голове интересненько! Вот к какому хоббитцу я бы прислушался. Но нет. Толкиен дает нам Сэма. И я много думал, и понял почему. А снова вот это же: летопись. "ВК" кажется бесконечным, но в нем все время что-то происходит. Там на каждую мысль должно приходиться действие. Потому что мысль без действия - это "психологизм", "экзистенциализм", литература - я не уверен, что выбираю верное слово, но суть, мне кажется, ясна. А раз у Толкиена на каждую мысль должно приходиться действие - то тут и не подберешь лучшего "резонера", чем Сэм, ибо Сэм начисто лишен таланта резонера. Из Сэма резонер, как из Чацкого Ставрогин. Вот и идут два хоббита с Горлумом в Мордор: "Эх, Сэм, поесть бы что ли приготовил, а то как же дойдем до Мордора - там совсем ничего не будет!" - думает Сэм и идет готовить. "Эх, Сэм, следить надо за этой тварью" - думает Сэм и идет следить за Горлумом. "Трезвость. Нет, Есенин, это не насмешка". Сэм идеален для Толкиена - ибо Толкиен нарочно пишет летопись. Он лишает нас возможности "влезть" в его повествование - и лучшей защиты, чем Сэм - не найти. Он - стена.
И последнее на сегодня. Также, как Толкиен "подчиняет" тебя содержанию и защищает его от тебя, он защищает и время. И январь - начало нового года и новых свершений - плохое время для чтения "Властелина Колец". Потому что у этой летописи другое, свое время, свое летоисчисление. С ней нельзя спешить, нельзя торопиться. Это великая история одного года, решившего судьбу Средиземья, и ее нужно пить, вкушать, наслаждаться. Ей нельзя давиться, с ней нельзя спешить. Она должна оставаться для лета, дачи и долгих вечеров с короткими ночами и ранними рассветами. Она может читаться в декабре у камелька, или на январских праздниках. Так я и пришел к ней в этот раз - в самом конце декабря. Но наш новый год начался, к счастью, слишком бурно, а эта летопись требует покоя.
10 лет назад я прочитал "Властелина Колец" трижды. И все последние годы знал, что четвертому разу, скорее всего, не бывать. Теперь, когда он вдруг ослепительно случился и снова влюбил меня в эту летопись, я точно знаю: будет у него и пятое прочтение. И можно сказать, как встарь, когда я целовал обложку этой книги от восторга и любви, будучи увлеченным великой летописью 12-летним подростком: спасибо, Толкиен.