Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Я проснулся сегодня, невыспавшийся, краснолицый после нашей Риги, но рядом с любимым Острувеком в нашей кровати. Я помню перед сном я говорил что-то вроде того, что "запомни, где бы мы ни жили, там должна быть удобная кровать. Давай купим в Ясенево удобную кровать. Чтобы она не была слишком мягкой". А ты говорила: "Да, Захаряк, но если мы уедем отсюда, мы должны уезжать не ради кровати". Так вот я встал сегодня утром, и вышел на кухню. В окне порхали крупные хлопья-снежинки. А уже потом - после бритья и душа - в том же окне светило солнце. Я ходил по комнате и одевался, а ты, слыша это, приговаривала в полусне: "Я знаешь какой любик? Я самый большой любик!". И потом еще: "Любик, любик, любик".
Это было утро 18-го февраля, первое пост-рижское утро в Москве (потому что первое пост-рижское утро в Париже у нас уже было).

Продолжаю писать через много часов. Знаешь, эта работа выкачивает из меня все силы. Хотел написать про деньги и бюджет, но не стал сюда, написал тебе ранее письмо.
Сегодня поеду в Ясенево, ты уже ждешь там с мамой.
Я люблю тебя. Сильно-сильно.