Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!
Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».
Откровение святого Иоанна Богослова.

Я с самого начала не имел морального права писать это письмо, а потому и предоставил право выбора тебе: читать в этом году, в следующем, или не читать вовсе; частично это оправдывает мой поступок. И с самого начала хочу предупредить: я не вторгаюсь, не требую, не призываю. Я просто вижу и говорю. Говорю то, что не могу не сказать.
Сегодня 10-ое марта 2012-го года. На часах на плите в моей кухне 16.29. За окном светло-голубое небо, легкие облака и яркое солнце. Кажется, что шагнешь туда – и прямиком в весну, хотя по ночам еще минус 10 градусов.
Так вот косые лучи солнца падают сейчас на холодильник в моей кухне и высвечивают открытки: вот Венеция, ее мы с Островской отправляли в Москву из холодного города на воде в декабре 2009-го, задолго до того, как у нас появился холодильник, к которому ее можно прикрепить. А вот Прага – мы отправляли ее в сентябре 2011-го, всего за месяц до того, как стали жить вместе. Сбоку (туда солнце не достреливает) – самые главные: Афины, Париж, Рим. Это наши, новые, отправленные уже по адресу «Измайловский бульвар, 50, квартира 68», который стал нам домом. Я смотрю на эти косые лучи солнца и думаю, что когда ты будешь читать это письмо – наша кухня и наш холодильник и наши часы на плите – все они перестанут быть нашими: мы уедем, забрав с собой только открытки. Но вот это мгновение, вот эти 16.29 на плите и косые лучи солнца и одинокий зеленый тапок на полу, и висящий на ручке холодильника фартук, и шум проводки, который звенит в гробовой тишине выходного дня – вот это все у нас никогда не отнять. Это навсегда останется с нами. Потому что это наш дом: он был нашим еще до нашего рождения, останется нашим, когда ни его, ни нас уже не будет. Ведь это Шишкин, которого ты с первого раза пока не смог одолеть; помнишь, там была кошка на подоконнике? Та, которая сидит и ловит лапой снежинки. И вот так всегда она сидела и ловила их, и будет сидеть. Но это просто вместо предисловия.

Итак, напомню тебе те условия, на которых ты принял от меня это письмо: первого апреля 2013-го ты должен был задаться тремя вопросами: живу ли я так, как хочу? Нравлюсь ли я себе? Счастлив ли я? Если ответы на все три вопроса положительные, то ты откладываешь письмо до 1 апреля 2014-го года. В этот день ты снова задаешься теми же тремя вопросами, и если все три ответа снова положительные, то ты сжигаешь письмо, так никогда и не прочитав. Если же хотя бы на один из трех вопросов ты не можешь сказать «да», то читаешь письмо. А раз эти строчки сейчас перед тобой, то значит на дворе первое апреля 2013-го (или 2014-го). Но какое бы оно там ни было, я предлагаю тебе сейчас совершить путешествие во времени и вернуться на 20 дней назад (а может быть на один год и двадцать дней), ко мне на кухню. Проходи, садись напротив, я включу сейчас Placebo и налью нам чай. Нет, они не будут такими, как тогда, они будут другими; но нам есть, что отметить вместе с ними.

Я позвал тебя на эту встречу первого апреля не случайно. Именно первого апреля 2008-го года, ровно 5 лет назад, мы поехали с тобой в Лотошино. Ты сидел вчера здесь, на этой кухне, там же, где мы с тобой сидим сейчас, и рассказывал о том, что раньше было «больше безумства», больше легкости и сумасшествия. И ты говорил, как вы когда-то с кем-то проехали пол-Москвы за бутылкой водки, чтобы сэкономить. А я хочу напомнить тебе о другом сумасшествии. Мы сели на автобус и поехали в Лотошино. Я тогда был в восторге от того, что можно будет курить в комнате! И помнишь, чем мы там занялись в первый вечер? Подожди, не отвечай, слышишь Placebo – Fuck U… Так вот, мы тогда мечтали создать что-то великое. И это закончилось тем, что в моей коллекции есть две незабываемые фотографии: задрот в очках (засунуть вилку в карман рубашки – твоя гениальная идея) и Дима Билан. Мы мечтали о великом, понимаешь? И сейчас мечтаем. Но об этом позже.
Так вот наутро после этого вечера мы пошли с тобой в загородный дом в Лотошино, чтобы сделать то, ради чего по сути мы и приехали. Мы поднялись на второй этаж, сели там на окно, смотрели на низкие деревенские домики и на приближающуюся весну, поставив ноги на карниз, и курили.
Это было пять лет назад. Если ты отложил письмо и читаешь его в 2014-ом – то уже шесть. Но даже если ты совсем не стал его читать, даже если ты никогда вот эти строчки не увидишь – это утро в Лотошино все равно было. Было, как кошка, которая сидит на подоконнике и ловит лапой снежинки. А значит – было всегда, и всегда будет.
Подожди, я переключу песню… Давай Song to say goodbye? Так вот. С той поездки в Лотошино очень многое изменилось. Взять хотя бы то, что чай я теперь пью без сахара (вместо него с медом), а курить и вовсе бросил. Но (я тебе по секрету скажу) иногда покуриваю: 3-4 сигареты в месяц (так что мы с тобой еще покурим, обязательно).
Но даже с тех пор кое-что осталось неизменным: это наше желание творить, наша мечта о великом.
Помнишь, как много мы задрачивались (еще в старых «Пирогах») на тему того, что такое свобода? Я когда-то думал, что свобода – это не иметь обязательств, потом, что свобода – это закончить ВУЗ и иметь военник. Потом – что свобода – это иметь деньги. Но чем больше я получал, тем яснее понимал, что все эти вещи меня к свободе не приближают. Вот недавно понял: они лежат просто в разных плоскостях. Все, что я пытался делать, чтобы стать свободным – лежит в горизонтальной плоскости, а свобода – в вертикальной. Надо не идти к свободе, а расти к ней. А для роста не нужны ни военник, ни деньги. Для роста нужны характер и любовь. В самом широком смысле этих слов. Для роста нужно гореть, любить, мучиться, думать, ревновать, изменять, ошибаться, падать, делать больно и терпеть боль, быть счастливым и несчастным, пульсировать, гонять кровь по своему телу, двигаться, бежать… Что это играет? My Sweet Prince. Чтобы расти, словом, ты должен быть холоден или горяч. Но ты не можешь быть тепл. Когда ты тепл, ты только можешь прожить отличную жизнь, ничего не сделать и умереть.

Я очень хорошо помню еще один день. Я прилетел тогда из Мадрида. Я был велик. Я был огромен. Я был силен. Не Голиаф, а еще больше – «Давид» Микеланджело. И я собрал нашу прекрасную четверку: тебя, Белого и Ласта, и устроил встречу в какой-то пивной. Из Мадрида я привез на своих плечах опыт и силу: там я впервые в своей жизни выбил из тела все лишнее и оставил только мышцы и сухожилия, бегая 90 дней подряд; там я проколол ухо и побрился на лысо. Там я научился ждать и там я впервые почувствовал, какой огромной может быть любовь: в мириады раз больше бесконечного мадридского неба. И вот я приехал в Москву с элементарной (как мне казалось) задачей: объяснить Илье, что он делает ошибку, что Т.В. – не тот человек, с которым это огромное Илюшино сердце станет еще больше, что внутри Ильи есть какая-то колоссальная доброта, настоящее сокровище, которое нельзя вешать на первый попавшийся фонарный столб, что его нужно пестовать, что… Да, это Running up that Hill пошла, ты прав. Так вот, я знал, что я – со всем своим ростом и своей силой – очень просто объясню Илье, что он – не обычный. И ему нужно что-то особенное, исключительное, что-то, что только подчеркнет его доброту, что-то, с чем его доброта будет расти. И если эту, вступительную, часть истории я помню отлично, то вот того, что случилось потом, уже не упоминаю. Я только помню, что у меня ничего не получилось. Все было в пустую. Вся моя сила раскололась как сухая хворостинка.
Раскололась о теплоту.
И с тех пор Илья не свернул с дороги тепла. Он не холоден и не горяч, а глаза его, с каждым разом, что я его вижу, становятся все больше подернуты дымкой сытой тупой жизни бычка в загоне: вышел, пощипал травку – обратно в стойло. Илья ушел дорогой теплоты. Ты на очереди следующий.

И вот в этом месте мы вынуждены прерваться. Покури, послушай музыку. Мне надо обдумать свои следующие слова, потому что я подхожу к самому тяжелому.
А знаешь, что? Я, пожалуй, тоже закурю. Чтобы мы курили с тобой вместе. Я так давно этого не делал, но момент того стоит.



У меня играет First Day все тех же Placebo, в руках дымится Мальборо. Как приятно иногда курить. Ты и правда сейчас рядом со мной. Слушай, даже если ты это письмо никогда не прочтешь – это не страшно. Неотправленные письма доходят быстрее. А кошка – вон она, даже сейчас, сидит в лучах уже заходящего солнца и ловит лапой снежинки. Ты третий человек в моей сознательной жизни, которому я пишу так искренно и так лично. Ты третий человек, которому я пытаюсь дотронуться своими словами прямо до души. Первым был отец. И он меня не услышал. Между нами с ним все осталось, как раньше, как будто я ничего не писал. Второй стала Люба. И она услышала. И с того дня мы уже никогда не становились прежними: оба вместе и каждый в отдельности. Ты – третий. Я ведь тогда после Мадрида решил, что «стучаться» в людей – не мое дело. У каждого своя жизнь и каждый сам за нее отвечает… Bullshit! Ты – Дильшад Давлетов. И сегодня ты для меня – альтер-эго. Сегодня ты для меня старший брат Фред и младший брат Барнум в одном лице. Но это письмо не про меня и даже не про нас. Оно – про тебя. И все, что я пишу о себе – оно тоже о тебе. А потому пойми – это важно – я не сравниваю тебя с Белым (хотя может показаться, что я именно это сделал несколькими абзацами выше). Ты для меня – это ДД, несравненный, то есть тот, кого нельзя сравнивать. И я предупреждал еще в начале: я не вторгаюсь, не требую, не призываю. Ты можешь дочитывать до конца или бросить прямо здесь, крепко прокричав «да» на все три мои вопроса. Это твоя свобода, и я не хочу покуситься на нее. Я хочу помочь тебе вернуть ее.
Дело в том, что я слышал вчера вещи, которые ожидал, но боялся услышать все последние 1,5-2 года. Услышал вещи, которые перевернули все внутри меня, заставили меня чувствовать очень остро, которые сделали мне больно. Я читаю сейчас книгу о великом скульпторе эпохи Возрождения Микеланджело. И там есть такой эпизод: Микеланджело, оскорбленный повелительным и вздорным поведением Папы Римского, уезжает из Рима в родную Флоренцию. И там все ему пытаются объяснить, что нельзя ругаться с Папой, потому что Папа – наместник Бога на земле. И Микеланджело говорит ключевую фразу: «Я верю, что господу Богу независимость угоднее, чем раболепство». В это же всегда верил, пусть так и не формулируя, но в саму идею, Дильшад Давлетов. Тот Давлетов, с которым мы полюбили друг друга, - сильный, независимый, устремленный, думающий. Но послушай сам себя, ДД, ты купил кольцо, когда тебе «запретили» воспользоваться своими деньгами и у тебя не хватило денег на айфон. Это не было истинно твоим решением. Я чертовски не хочу «лезть в твои отношения», пойми, я говорю о тебе. Ты ругался вчера вечером в коридоре, уже уходя: «Я черт подери хотел в Малагу! А потом куда угодно! Я, бл*ть, хотел в Малагу! Но они уже купили путевку в… хер знает, не помню, как называется». Но ты поедешь. И это снова не твое решение. А помнишь, ты еще сказал, когда я все допытывался: «Зачем же ты женишься?», что это тебе Илья «насолил». То есть ты имел ввиду, что факт того, что Илья женился на Тане налагает на тебя обязательства поскорее жениться на Кристине, потому что они же подруги, да и вообще что люди скажут… Короче говоря снова не твое решение.

Подожди. Заиграла Protect me from what I want, слышишь? Мне не нравится то, что я только что написал. Это как-то… мелко по сравнению с предыдущим. У меня произошел какой-то «затык» и вместо того, чтобы передавать смыслы я начал как будто нападать. Солнце уже почти зашло. Послушай музыку, подожди меня, я приму сейчас душ, чтобы освежить мысли, и вернусь к тебе.



Вот теперь гораздо лучше. В голове ясность – и больше никаких нападок. Ты помнишь, ты очень много говорил вчера про стаю. Что в ней побеждают сильные, что в ней отсеиваются слабые. Это, конечно, все верно. Но выдающиеся, талантливые, думающие люди – всегда плохие члены стаи. Впрочем, почему только стаи? Давай называть это стадом. Так вот ты, несравненный Дильшад Давлетов, теряешь свои индивидуальные особенности и становишься все более и более стадным животным. По крайней мере это то, что я чувствую, то, что я вижу. Но ты все еще очень самостоятельный внутри – это то, почему я тебе пишу. Фактически сейчас ты не распоряжаешься в полной мере своей жизнью: за тебя принимает значительную часть решений то самое стадо: узкий круг близких людей, общественные нормы, догмы и долженствования. Но Дильшад – это тот, который всегда все решал сам. Да, нарешать он мог очень часто какую-нибудь ху*ню, но ему никто не смог бы сказать, что он подвластен воле стада. Потому что он всегда ненавидел стадо, он был свободной вольной особью: с характером и своеволием. Не может же эта воля одинокого волка взять и смириться перед упорством и тупым обволакиванием бараньего стада? Может. И очень просто может.



Стемнело. Часы на плите показывают 19.35, прошло три часа. Я сижу с незажженной сигаретой во рту, почти в полной темноте, только ярко горит экран монитора. Стол чуть-чуть дребезжит, когда быстро и сильно бью по клавишам клавиатуры, за окном слышен гул проезжающих машин.
Ты еще не тепл. У тебя еще есть возможность быть холодным или горячим. Ведь по сути, что говорит этими словами Бог (не думай, я не двинулся на вере, просто мне нравится эта цитата, ее использовал мой любимый Достоевский в «Бесах»)? Он говорит: «Пусть ты будешь горячо верить в меня, или с ледяным упорством меня отрицать – и то и то лучше, чем если ты будешь безразличен». Я позвал тебя сегодня на эту кухню не для того, чтобы давать советы. Я позвал тебя покурить, выпить чай, послушать Placebo, обнять тебя и сказать: «Не будь безразличен, Диль, будь собой, живи свою жизнь, не будь тепл, будь холоден или горяч». И я говорю это тебе, потому что люблю. И я не хочу, чтобы стадо тебе заменил пастух, который будет давать рецепты, как тебе устроить твою жизнь. Поэтому я не скажу ни «бросай все и уезжай волонтером в Африку», ни «иди в церковь и замоли грехи», ни «отправляйся в Антарктиду и множь популяцию пингвинов».
Подожди, я закурю. Закури и ты тоже.
Я не скажу даже: «Оглянись на три прошедших года и начни менять свою жизнь прямо сейчас сегодня, ведь ты можешь, я знаю»… Не скажу, хотя очень хочется сказать.

А скажу только: «Делай что угодно, но пусть только это будут твои дела, твои решения и твоя жизнь. Потому что второго Дильшада Давлетова у тебя не будет».

19.39. Сигарета догорает в пепельнице. За окном ежится от подступающих холодов город в сумерках. Слышится лай собак. Я закрываю ноутбук и выхожу из кухни, прикрывая за собой дверь. Уже в полной темноте раздается почти неслышный шорох лап по плитке, потом все замирает и сразу следом – легкий стук, как будто что-то мягкое и пушистое запрыгнуло на подоконник.