Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Шлемоблещущий Гектор по сути является лишь третьим в ряду тех, кто поразил Патрокла. Всю грязную работу сделал за него Феб. И как после этого можно удивляться, что совоокая Афина уговорила его сразиться с Ахиллесом? Как аукнется - так и откликнется, или, как сказал бы Гомер, именно так "весы священные Зевса познал он".

На одной чаше зевсовых весов уставшее тело, прислонившееся к спинке кровати - сегодня надо мной пролетел вертолет, - на другой - кусочек голубого неба в окне. Мы сидели вчера ночью с Л. на балконе и смотрели, как огромный светящийся лайнер проходит через нашу бухту. "Если бы на Луштице сейчас не было света, их бы подсветил корабль", - сказала Л. Я, конечно, вспомнил ту удивительную ночь несколько недель (месяцев?) тому назад, когда через бухту глубоко в ночи плыл огромный дом. Это была квинтэссенция "Унесенных призраками" Миядзаки: настоящая волшебная сказка на волнах. Там внутри были и бестелесый призрак, и различные духи - повыше и пониже рангом - и обязательно зверь-помощник: серый волк в наших сказках, дракон - в японских.

Я поднимался сегодня от моря по тяжелым грубым ступеням, потом соседка с первого этажа, самая суровая и серьезная, приветливо помахала мне рукой и улыбнулась. Кажется, здесь мы стали своими. Кажется, здесь мы стали частью пейзажа. Но как тут не вспомнить Бродского: "Отсутствие мое большой дыры в пейзаже / не сделает. Пустяк - дыра, но небольшая / ее затянут мох или пучки лишая, / гармонию тонов и проч. не нарушая". Теперь меня там нет. Неужели так всегда будет случаться с нашей жизни, неужели поезд из Петербурга отходит ровно тогда, когда ты встречаешь Кальдера на Васильевском острове, потому что ты здесь ж и в е ш ь, а самолет из Титограда отправится, когда соседка с первого этажа помашет тебе рукой?

Осталось просыпаться здесь три раза. После того, как я показал в Белграде свой фильм, и был такой счастливый в водолазке и теплых зимних ботинках ("Вино из одуванчиков" - теннисные туфли дают легкость ногам, но зимой тяжелые желто-оранжевые ботинки давали мне не только тепло, но и уверенность), и мы вернулись сюда из декабрьского сербского мороза, и сказали: эээ, нет, меняем билеты, нас отсюда так просто не выгонишь - и с тех пор, с тех безумно далеких, почти невозможных белградских пор прошла целая жизнь. Солнце сменило дождем и ветрами, они - даже снегом - тот снова ветрами, и мы сидели ночью в Блюфине на террасе с прилетевшим Максом, и пили горячий чай и пелинковац, укутанные в пальто и шарфы, потому что на улице было около нуля, но море был прямо рядом с нами, черное - да ты не мог его потрогать, но ты его слышал. Ты слышал скрип яхт и звон бубенчиков, как коровы, вечно пасущиеся на шишкинских страницах. И что получается - "послушал колокольчики, и давай, вали отсюда! Я знаю, так всем говорят"? Но у Шишкина это было нужно, чтобы хоть что-то осталось. Что останется здесь от нас? Но я отвлекся: словом, после белградской зимы прошел целый миллион лет. С тех пор я 143 раза подряд, просыпаясь утром, видел в окне нашу бухту, с выходом в открытое море, как будто она нарисована на больших стеклянных дверях балкона. И вот просыпаться, глядя на эту бухту, мне осталось всего три раза. И я не знаю, повторится ли все это когда-нибудь снова.

"ни вы, ни я и никто из наших приятелей не можем объяснить, что мы разумеем, рассуждая о времени, спрягая глагол е с т ь и разлагая жизнь на вчера, сегодня и завтра, будто эти слова отличаются друг от друга по смыслу, будто не сказано: завтра – это лишь другое имя сегодня".